Книга Бывшие. Я до сих пор люблю тебя, страница 38 – Даша Черничная

— Что там у нас первым по плану? — спрашиваю Германа.

— Музей Орсе. Но если хочешь, можем переиграть.

— Нет, не можем, — выпаливаю поспешно и поднимаю взгляд на бывшего мужа. — Мы с тобой, Титов, вместе уже ничего не можем.

Разворачиваюсь и хвостом прохожусь по лицу Германа, тот только улыбается мне вслед.

В музее много людей. Хотя где в Париже их мало?

В каких-то залах не протолкнуться, где-то людей поменьше.

— Мой любимый Ван Гог, — говорит Герман, застывая у «Звездной ночи над Роной». — Но больше всего я люблю «Звездную ночь». Жаль, что она в Нью-Йорке.

Тихонько смеюсь.

— Что? — он оскорбляется.

— Ван Гог прекрасен, а ты, Титов, никогда не разбирался в искусстве.

— Эй! Я думал, у меня все получается идеально. Где я прокололся?

Отходим от картины, и я присаживаюсь на банкетку, оглядываю зал.

— Тебя всегда привлекали попсовые вещи. То, что интересно большинству. Обернись, посмотри, где основная масса людей.

Герман вертит головой.

Везде есть люди, но возле Ван Гога такая толпа, что к картинам не пробраться.

— В том, чтобы не разбираться в искусстве, нет ничего плохого. Тем более «Звездная ночь» является вершиной творчества художника. Можно сказать, это икона мирового искусства.

Титов присаживается рядом со мной, толкает меня в плечо и улыбается.

— Это все не потому, что я не разбираюсь в искусстве. А потому что всегда выбираю лучшее.

Его брови дергаются, а губы растягиваются в улыбке.

И кажется мне, что он вовсе не об искусстве говорит.

— Хорошо, Тами, какая твоя любимая картина?

— Пойдем, — беру его за руку и веду по залу, останавливаясь у картины, на которой изображены двое в кафе.

Герман наклоняет голову, рассматривая то, что на ней нарисовано. Чем дольше он смотрит, тем сильнее хмурится.

— Дега освистали, не приняли его картину. Критики не были готовы к такой депрессивной подаче. Излишняя эмоциональность была несвойственна тому времени.

— Почему тебе нравится эта работа? — Герман опускает взгляд и смотрит прямо мне в глаза.

— Я вижу боль этих двоих, то, как им плохо. Их жизни разрушены, а может, они так и продолжают разрушать их и будут делать это еще очень много лет. В их взгляде нет жизни. Тем не менее это самая эмоциональная история, которую я когда-либо видела.

Мне хочется сказать больше.

Что в этих двоих — в мужчине и женщине, которые одинаково безнадежно смотрят в пустоту — я вижу нас с ним, как когда-то.

Только не говорю ничего. То — прошлое, и ни к чему его ворошить.

В молчании бродим по музею, а когда выходим, обсуждаем что видели. Герман тянет меня в кафе недалеко от набережной, усаживает за маленький столик, делает заказ. Я просто расслабляюсь и смотрю на пешеходов, на дома, любуюсь архитектурой. Улыбаюсь, слушая красивый язык, который долетает со всех сторон кафе.

Приходит официант и ставит передо мной луковый суп и бокал белого. Чокаемся с Германом, болтаем. Разговор течет плавно. Мы обсуждаем наше путешествие так легко, будто делали это тысячу раз.

Я смеюсь, щеки пылают, а Герман заказывает еще бокал и еще.

Мне хорошо, господи, как же мне хорошо. Внутри горячо, там пылает огонь. Душа трепещет, взлетает птицей, несется вверх, все выше и выше.

Сердце бьется сильнее, кончики пальцев зудят от предвкушения чего-то большего.

И будто загораются, когда бывший муж берет меня за руку. Это происходит случайно, как бы само собой.