Книга Бывшие. Я до сих пор люблю тебя, страница 36 – Даша Черничная

Тут нет ничьей вины, это как перетягивание каната — дело обоюдное.

Мне просто грустно оттого, что наша история, несмотря на оглушительную и яркую любовь, оказалась настолько короткой. И сердце болит, потому что любовь — вот здесь она, бьется рядом с сердцем, как живая трепыхается.

Но кто-то должен сделать первый шаг и найти выход, чтобы освободить эту самую любовь и дать свободу двум людям, которые хотят счастья, но просто не могут обрести его рядом друг с другом.

Тихо щелкает замок, и я слышу шаги Германа. Он привычно проходит в спальню, проверят, как там Эми, потом идет на кухню. Не найдя меня там, идет в гостиную, щелкает выключателем.

— Привет. Ты почему сидишь в темноте? — спрашивает устало.

Я медленно поднимаю взгляд и смотрю в любимые глаза, в которых когда-то был свет, а сейчас, кроме смертельной усталости, и нет больше ничего.

Герман все понимает без слов. Замирает в дверях, качает головой.

— Тами… котенок, не надо…

— Ты говорил — не знаешь, что делать, — мой голос хрипит от долгого молчания. — Теперь я знаю, что нам обоим нужно, Герман.

— Нет… — бросается ко мне.

Становится на колени передо мной, берет мое лицо в руки.

— Да, Гер. Мы можем попробовать еще раз. А потом еще. Мы оба будем стараться, но принесет ли это хоть кому-то счастье?

— Я люблю тебя, котенок, — в его глазах стоят слезы. — Я не хочу тебя терять.

По моим щекам уже давно текут слезы. Ставшие привычными, в этот раз они не отдают горечью, не приносят с собой шквал невыносимой боли.

Эти слезы приносят легкость, высвобождение, а еще понимание, что да — вот так будет правильно.

— Я тоже люблю тебя, Гер, — произношу сквозь печальную улыбку. — Именно поэтому говорю тебе: нам нужно развестись.

— Тами, я… не делай этого…

Стираю большими пальцами две слезинки с его щек. Упираюсь лбом в его лоб.

— Ну чего ты? — стараюсь улыбаться, но это невероятно сложно. — Ты никогда не потеряешь меня. Я не уйду из твоей жизни, потому что у нас общая дочь, родители, которые дружат. Даже не думай, Титов, ты никогда не избавишься от меня. Я уверена: придет день, когда ты возмутишься, спросишь, что я вообще делаю рядом с тобой. Еще успею тебе надоесть. Я всегда буду в твоей жизни, просто не как жена, а как мать Эми, как твой друг, если захочешь.

— Почему ты делаешь это с нами? — спрашивает дрожащим голосом.

— Потому что по-другому мы не будем счастливы. А я очень хочу, чтобы ты стал счастливым, Герман.

— Как больно, господи.

— Я знаю, — шепчу. — Мне тоже больно.

Глажу его по волосам, пока он плачет у меня на груди, и приговариваю:

— Это пройдет, любимый. Пройдет. Однажды настанет день, когда ты проснешься и поймешь, что ничего, кроме тепла, не чувствуешь ко мне. Ты поймешь, что отболело и можно пойти дальше…

— Мам, а что папа тебе сказал? — спрашивает шепотом Эми.

— Ничего, дочь, — вздыхаю, поворачиваюсь на бок на кровати, лицом к Эмилии.

— В любви признавался? — она спрашивает с надеждой, заговорщически.

— Нет. С чего бы ему мне признаваться в любви? Твоего отца Инесса дома ждет, — говорю это, а сама чувствую желчь на губах.

Ведь знаю же, что не все гладко у них. И слова эти… Зачем?

Клин клином?

Я не хочу быть клином для Германа, чтобы забыться, чтобы переболеть, — как он когда-то нашел клин с целью выбить меня из своего сердца.