Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 88 – Алексей Хренов

— А потом и мне объяснил, что никакие это не куриные ножки, а то самое… деликатес! Просто так есть нельзя. Только после литра водки. Закусывать! Так я про эту голую ж**у что в свинину превращается и выучил!

— Гулао жоу — это свинина в кисло-сладком, Саша. — давя смех произнес Лёха.

— Во-вот! И я так говорю, голая ж**а! — не сдавался Хватов. — У меня после тех Чикен Легс мозги в обратную сторону скрипели. Весь аэродром ржал две недели! — гордо закончил Хватов.

Экипаж хохотал, Лёха умеренно улыбался, а Хватов сидел довольный, будто рассказывал про боевой подвиг.

— Ты лучше расскажи товарищам командирам, как ты нам эту самую свинину заказал! — вступил в разговор Буров, подперев щёку и глядя на Хватова так, будто сейчас откроется вторая серия позора.

Хватов фыркнул, расправил плечи и, как всегда, когда начинал рассказывать очередную жизненную трагедию:

— Да что там рассказывать! — начал он, размахивая руками. — Я говорю официанту нормально, по-интеллигентному: Порк! Хрю-хрю! Понимаешь, Хрю! Это ж универсальный язык! Каждая животная поймёт, а человек — тем более должен!

Тут Хватов сообразил, что ляпнул что-то стрёмное, и настороженно глянул на Хрюкина.

Тимофей Хрюкин было напрягся, но видя, что это часть истории, а не личные подколки, заинтересованно смотрел на рассказчика, давя смех.

И Саша Хватов продолжал:

— И вот… Несут. Красиво так, чинно. Я думаю: ну наконец-то нормального мяса пожру. Устал я от их травы, перца и этих… как их… съедобных гадов.

Ставят передо мной миску. Закрытую. Я крышку поднимаю…

Он тут театрально задержал дыхание.

— А там бульончик, — сказал Хватов, скривившись, — и в нём плавают такие, знаешь… резиновые трубочки. Я сначала подумал — макароны неудачные.

И тут меня как осенило: у Валентин Андрееича в ремонтной зоне точь-в-точь такие же валяются! Он ими воду в аккумуляторы доливает! Один в один! Только у него почище — он хотя бы их в ведре споласкивает! Это КИШКИ СВИНЫЕ! Мне командир потом объяснил.

Экипаж загудел, зашипел, кто-то хрюкнул, кто-то всхлипнул, пытаясь сдержать смех. Буров согнулся над столом, отбивая ритм кулаком по доске. Лёха прикрыл глаза ладонью, но улыбка всё равно пробилась, как свет из трещины.

— И что ты сделал? — спросил Хрюкин, едва справившись с дыханием.

Хватов гордо поднял голову, будто объявлял результат воздушного тарана, и заговорил с тем самым пафосом, который у него появлялся только в моменты великого кулинарного страдания:

— Мужики, вы бы видели. Весь китайский ресторан сгрудился — от главного повара до пацана, который пол подметает. Все вытянули шеи, стоят вокруг и смотрят, как я эту ложку к губам несу. Прямо как на показательных выступлениях. А в миске — эти их резиновые насосные трубки… Жую, жую, а вкус… ну, как будто кто-то сварил топливный шланг от трактора. Я честно пытался. Я ж мужик!

Он вздохнул, развёл руками и продолжил уже тише, с искренним разочарованием:

— И всё равно не смог проглотить. Хоть и сказал себе: Хватов, ты геройский штурман! Ты японцев нифига не боишься! Не можешь же ты погибнуть от китайской кухни… — категорично сказал Хватов. — Я и попросил: переводите, товарищ командир, пожалуйста, пусть нам принесут что-нибудь съедобное! А Лёха им там красиво всё и объяснил… по-китайски… вот мы про эту голожопую свинину всем составом и выучили.