Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 86 – Алексей Хренов

Зелёная масса клубилась, накрывая транспорт, потом поползла дальше, к эсминцу. На палубах заметались люди, кто-то прыгнул за борт, кто-то бежал к шлюпкам. Второй эсминец дал полный ход, пытаясь подойти к флагману из конца каравана, но он уже безнадёжно опаздывал — через минуту всё вокруг утонуло в мутной, ядовитой вуали. Внизу Янцзы закипала — зелёное облако расползалось по воде, словно кто-то разлил над рекой светящийся туман.

СБ лёг на курс на юг, в сторону берега. Сзади оставался огромный изумрудный след над Янцзы, где ветер мешал воду, дым и смерть в одно целое.

— Командир, вижу истребители право по курсу над Шанхаем, — влез Хватов, — Много.

— А бензина-то у нас только до Нинбо дотелепаться, — грустно подумал Лёха, стараясь достигнуть таких уже близких и внезапно ставших родными облаков.

Начало июня 1938 года. М остик крейсера «Идзумо», побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Капитан первого ранга, Ока Арата видел всё слишком ясно. Да, им повезло, и торпеда прошла мимо его корабля — но ударила туда, куда никто не ожидал. «Сараюки» будто подломило пополам: нос оторвало, как картонный, а корпус протащило вдоль их борта, оставив беспомощно болтаться на волнах, медленно разворачиваясь боком к течению.

И почти сразу после взрыва парохода по поверхности поползло мутное, плотное, тяжёлое жёлто-изумрудное облако — газ шёл от транспорта, и ветер тянул его прямо на остатки эсминца… и на его «Идзумо».

— Полный вперёд, — сказал он негромко, но так, что на мостике сразу стихли разговоры.

Первый помощник — молоденький, из известной семьи, с лицом, на котором ещё не успела сгладиться юношеская наглость, — удивлённо обернулся:

— Командир…?

Ока даже не посмотрел на него, только сжал перила.

— Мы не будем травить экипаж этим газом, — сказал он спокойно.

На мостике стало настолько тихо, что слышно было, как работает компас.

Молодой офицер нервно скривил губы и, смешав ужас с какой-то странной насмешкой, подойдя вплотную, спросил:

— Приказать принести вам ритуальные кинжалы танто?

Ока вспомнил о ритуальных кинжалах с коротким, толстым клинком для сеппуку и его передернуло. Он медленно повернул голову, убедился, что вокруг нет лишних ушей, и, наклонившись к наглецу, тихо, отчётливо произнёс:

— В задницу себе их засунь!

Начало июля 1938 года. Китайская забегаловка около общежития советских лётчиков.

Зайдя в местную тошниловку, как называл её незабвенный Хренов, а по существу — простенькую, но ближайшую к дому китайскую столовку, Тимофей Хрюкин остановился на пороге, втягивая запахи. Воздух висел тяжёлой, неподвижной пеленой, в которой смешались перец, соевый соус, жареный лук и нечто неопознаваемое, способное с равной долей вероятности оказаться как деликатесом, так и кулинарным преступлением. В глубине кухни что-то громко лязгнуло, и клубок горячего пара выполз в зал, повиснув под закопчённым потолком. Из-за жары и непрекращающейся готовки здесь, казалось, дышали не воздухом, а густым наваристым бульоном, который сам тянулся в лёгкие.

Хрюкин уже собрался было занять свободный столик, как его взгляд наткнулся на знакомую фигуру. За дальним столиком сидел Лёха Хренов вместе со своим экипажем и даже с примкнувшим к ним Буровым. Они о чём-то тихо переговаривались, то смеясь, то вдруг делая серьёзные лица, как делали лётчики, только что пережившие ещё один лётный день.