Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 95 – Алексей Хренов

И главное — она была достаточно короткая! До смешного короткая. Просто обхохочешься — нервно подумал Лёха.

Лёха, глядя на приближающийся жёлтый шрам полосы, поморщился и спросил штурмана:

— Саш, а сколько у них полоса? Мы вообще там сядем? Это же не аэродром, а какая-то партизанская тропа в огороде.

Хватов глянул в карту, покосился на приборы и ответил весёлым тоном, будто речь шла о воскресной прогулке:

— Говорили, полоса семьсот метров. СБ-шки сюда садились.

— Семьсот⁈ — Лёха даже присвистнул, вцепившись в штурвал. — ну если по твоему это семьсот, то я китайская лётчица! Или это какие-то очень специальные китайские метры, укороченные!

Хватов невозмутимо выдержал паузу и проявился и с хрипотцой в шлемофоне:

— Паспортный пробег у нас триста-пятьдесят. Здесь превышение тысячу метров над уровнем моря.

Лёха выпустил щитки, сбросил скорость, самолет достаточно уверенно держался в разреженном воздухе, однако скорость была под двести километров в час. Он прошёл довольно низко над полосой, пытаясь рассмотреть её особенности.

— Здесь воздух разреженный, скорость больше, да и нагрузили нас по самые… Смотри, сколько пыли, тормоза хуже хватают — так что боюсь все шестьсот, а то и семьсот метров. Нормальных метров, не этих китайских!

— А давайте им просто сбросим динамит! — хохотнул по связи весёлый штурман.

На взгляд Лёхи полоса была метров пятьсот, не больше, да ещё и с небольшим уклоном.

Лёха хмыкнул и кивнул, будто самому себе:

— Отличная мысль. Давай уход на круг и покажем этим китайским товарищам, как русские в огородах садятся.

Через несколько минут СБ мягко ткнулся колесами в самый край полосы, и машина бешено понеслась вперёд, вздымая за собой облако жёлтой пыли. Каждая кочка отзывалась Лёхе ударом в задницу, каждое подрагивание шасси казалось ему последним. Самолёт всё катился и катился, не собираясь останавливаться, пока впереди не замаячили огороды. И лишь в самом конце, когда до конца расчищенной полосы оставалось каких-то десяток шагов, он наконец замер, осел на амортизаторы и застыл, громко постанывая тормозами.

Лёха отпустил штурвал и осторожно снял ноги с педалей. Их аж свело, что он невольно выдохнул сквозь зубы. Всю посадку ему мерещилось, что все их полтонны динамита въезжают ему ровно в затылок.

Март 1938 года. Аэродром около Яньань, основной базы китайских коммунистов.

Самым ранним утром Лёха с Хватовым и стрелком подошли к самолёту. Вокруг уже бурлила деловая суета. За ночь его заправили, вручную оттащили на другой конец полосы и развернули против ветра. Вручную! Шесть тонн! Лёха снова подивился устройству китайского сознания.

Ровно у люка на земле аккуратным рядком лежали двадцать пять джутовых мешков — одинаковые, по виду килограммов по двадцать каждый, обвязанные по четыре штуки в сетки и готовые к погрузке. Китайцы сидели на корточках и ждали команды — как на каком-нибудь заводском конвейере.

Появился Григорий Краленко — представитель далёкой Родины, командированный для связи с местными коммунистами и работающий под прикрытием Коминтерна. В шерстяном сером пальто и с самым спокойным лицом, он резал глаз на фоне китайцев в куцых телогрейках и ватных штанах.

Лёха присмотрелся к мешкам. В голове зародились нехорошие подозрения, и толпой вдруг жахнули яркие воспоминания: Афган, лепёшки марихуаны, которую местные называли чарз, курящие товарищи, ржущее на разводе войско… Мир, где дурман был валютой и повседневностью.