Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 94 – Алексей Хренов

Смирнов, который в жизни не слышал ни про какого Кузьмаччо, аж побелел, но закалка аппаратной борьбы взяла своё:

— По состоянию здоровья находится на излечении, товарищ Сталин.

— Хорошо… — протянул вождь, щурясь. — А что у нас с семьёй Хрэнова? — внезапно перевел разговор вождь и почувствовав неуверенность Смирнова глянул на аж лучащегося Ежова.

— Он сирота, из детдома, — поспешил вставить Ежов. — Жены нет. Есть невеста… дочь профессора Ржевского… этого… туберкулёзника!

— Фтизиатора, — машинально поправил Сталин и кивнул. — Хорошо. Товарищи, подумайте, как отметить всех наших лётчиков. Все свободны. — Произнес вождь, закрывая совещание.

Ежов, уловив благостное настроение вождя, решил придержать имеющийся компромат на Хренова. До случая. Настроение у вождя меняется часто, а он бывал у него с разными списками с «интересными фамилиями» чуть не через день. Ничего, успеется, — отметил он про себя и чуть скривил губы.

Март 1938 года. Аэродром около Яньань, основной базы китайских коммунистов.

Сам перелёт особых проблем не принёс. Лёха выбрал маршрут через Сиань, чуть длиннее, зато спокойнее, с обходом нервных мест. На дозаправке потянулась картинка, каких он уже видел за прошедший месяц не один раз — цепочка китайцев c жестяными канистрами на плечах. У него возникло ощущение, будто вся страна превращена в бесконечную муравьиную колонну. Автоматизация тут выглядела именно так — живые ноги и руки, никакой техники.

Под крыльями СБ расстилалась бесконечная, чужая и странная земля. Серо-жёлтые холмы тянулись, один переходя в другой, будто застывшие волны пыльного моря. Склоны были лысые, голые, обнажённые, только кое-где на террасах темнели прямоугольники посевов, вытоптанные до камня тропы уходили в овраги. Деревья попадались редко. Отсутствие зелени било по глазам, всё казалось выжженным, истерзанным ветрами. Пыльные потоки, сорванные северным ветром, тащились низко над оврагами и клубились в ложбинах.

А вот заход на посадку в Яньане живо врезался в память. Какой там Сантандер или Бильбао! Достаточно высокие холмы из серо-жёлтой глины, и низкая облачность, прижимающая машину к земле. Облака тянулись над самыми вершинами, давили сверху, и Лёха успел подумать, а не развернуться ли к чёртовой матери обратно на Синьань?

Иногда он ловил себя на мысли, что сидит в компьютерной «леталке» из будущего, только с той разницей, что «перезапуска» тут не предусмотренно.

Но голос Хватова уверенно звучал в шлемофоне:

— Курс двадцать. Рулим три минуты на тот лысый холм.

— Есть, курс двадцать, — откликнулся Лёха, аккуратно доворачивая штурвал.

— К повороту — вправо на сорок, курс ноль шестьдесят. Три… два… один… пошли!

Лёха положил машину в плавный крен, максимально прижимаясь к нижней границе облаков, буквально скользя над холмами.

— Прямо четыре минуты. Вон на высокую и самую засранную горку. Перед ней в третье ущелье справа заход… Внимание… три… два… один… пошли!

И вдруг холмы разошлись, и даже облака будто поднялись выше. Перед глазами Лёхи распахнулось широкое ущелье, обрамлённое склонами, словно кто-то нарочно вырезал его под посадку. По курсу тянулся пёстрый городишко с лоскутами крыш и улочек, а за ним, километрах в двух, проступила полоса — жёлтая, утоптанная, словно шрам на теле земли. Слева она прилепилась к крутому склону, справа её едва не лизала мутная речушка.