Книга Оревуар, Париж!, страница 91 – Алексей Хренов

Факен подошёл к ящику. На этот раз Лёха не мешал. Швейцарец осторожно закрыл крышку, прижал её к груди так, будто это был младенец мировой культуры, и направился к двери.

Перед выходом он обернулся.

— Господин директор… история запомнит это ваше мудрое решение.

— Не сомневаюсь! Главное, чтобы вы сумели вывезти её из Парижа. А то темно и хулиганы! — пробормотал Лёха и рухнул обратно в кресло.

Дверь закрылась тихо, и в кабинете снова воцарилось спокойствие.

На столе остался сиротливо стоять кожаный саквояж, где лежали четыреста тысяч франков.

Лёха посмотрел на саквояж и вздохнул:

— Вот так всегда. И откуда это вылезает! Вроде боевой лётчик, уважаемый месью. А вот не могу без торговли. Сколько там уже у Анри этих Мадонн, тьфу, Мона Лиз осталось?

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

В тёмном и пустом коридоре, где лампы горели одна через пять и вполсилы, шаги отдавались слишком громко, и оберштурмфюрер Факен не выдержал. Он остановился, воровато оглянулся по сторонам и осторожно, почти благоговейно приоткрыл крышку ящика.

Из полумрака на него взглянули вечные, слегка туманные глаза с той самой загадочной улыбкой, из-за которой пол-Европы сходило с ума уже несколько столетий.

Факен замер. Закрыл крышку плотнее.

— Срочно… — прошептал он самому себе. — Лететь. В Швейцарию. Пока французы не хватились.

Он аккуратно закрыл крышку и сильнее прижал ящик к груди.

— Повезло. Зверски повезло. Нет, эта Франция обречена! Алкаш-директор, — холодно подумал он. — Он просто не понимает, сколько это стоит. Четыреста тысяч франков! Ха!

Мысль о саквояже с деньгами, оставшемся в кабинете, даже не вызывала воспоминаний.

«Хорошо, что взял с собой наличность», — отметил он мысленно. — «В отчёте укажу, что израсходован один миллион… хотя нет, пусть полтора, а то не поверят: франков из оперативной кассы на обеспечение изъятия объекта. Разница — это неизбежные издержки транспортировки».

«Наверняка буду представлен самому фюреру. На следующей неделе в Берлине выставка изящного искусства. Надо непременно успеть!»

Факен ускорил шаг.

«Дельту нужно будет срочно обменять на фунты. Пока эти французские фантики ещё чего-то стоят».

Он почти улыбнулся. Через час, когда в центр ушла шифровка, Факен уже гнал машину в сторону швейцарской границы.

Война войной, искусство искусством, а карьера и бухгалтерия — святое.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Три парашютиста в костюмах ассенизаторов вошли в Лувр через служебный вход с видом людей, которые убеждены, что великие цивилизации погибают не под фанфары, а тихо — через заднюю дверь и исключительно по ведомости хозяйственного отдела.

Резиновые сапоги глухо стучали по камню. Брезентовые куртки висели на плечах чуть мешковато, ремни были затянуты слишком плотно для людей, якобы занятых прочисткой труб. Под брезентом угадывалось оборудование, к сантехнике имеющее весьма и весьма отдалённое отношение.

Первым шёл Мюллер. Он вообще всегда шёл первым в их группе. В его представлении история обязана была расступаться, если он смотрел на неё достаточно пристально.

Вахтёр, пожилой француз с усами эпохи Третьей республики, попытался возмущённо сказать что-то про пропуска, регламент и то, что в такое время инспекции обычно не проводят.

Мюллер просто шагнул ближе и легонько стукнул его кулаком.