Онлайн книга «Оревуар, Париж!»
|
Он шагнул ближе. — Мы обязаны спасти шедевр. Для будущего. Для Франции. Анри с любовью смотрел на картину. — Несите свой дубликат, месье, и сделайте так, чтобы бумаги сошлись, а уж об остальном я позабочусь. В его жизни появился смысл. Затем Анри подписывал бумаги одну за другой, полагая, что участвует в спасении того, чему посвятил жизнь. Среди множества ящиков и накладных был и тот, что значился как «La Joconde», русскому читателю известная больше как «Мона Лиза». Внутрь аккуратно уложили картину, которую посторонний принял бы за творение мастера. Разведчик выглядел удовлетворённым, документы сошлись, печати поставили, ящик заколотили и отправили в один из замков. Его любовь осталась в Лувре. Разведчик обещал появиться позже и перевести картину в достойное место. Но не появился. Теперь Анри сидел в дальнем подвале, среди старых труб и складированных рам, с кружкой горячей воды, слегка подкрашенной травами — чай в военном Париже стал дорогой роскошью. Он пил медленно и смотрел на неё. В полумраке лампы «Мона Лиза» казалась удивительно спокойной. Её улыбка была тонкой и почти неуловимой. Её улыбка — тонкая, загадочная и едва уловимая — будто вот-вот исчезнет, но каждый раз возвращается. Не радость и не грусть, а тихая, ускользающая тайна. Анри тихо кивнул ей, словно старой знакомой. — Ничего, мадам, — пробормотал он. — Теперь вы в хорошей компании. И в тусклом подвале Лувра на мгновение стало почти спокойно. 24 мая 1940 года. «Мулен-Руж», площадь Пигаль, Париж. А в это время, пока крупнейшие разведки мира странным и нервным образом приходили в движение, группы крепких молодых людей проверяли оружие и грузились в самолеты, пока шпионы крались темными коридорами и встречались с коллоборационистами, Лёха, по собственному глубокому убеждению, занимался куда более приятным и смешным делом. Он сидел за маленьким круглым столиком в главное зале «Мулен-Руж», потягивал кислое белое вино и со снисхождение смотрел на сцену, как взрослый смотрит на расшалившегося ребенка. Там кружилось классическое ревю. Перья. Корсеты. Чулки. Блёстки. Ноги взлетали в канкане так высоко, будто собирались оторваться от хозяек и улететь воевать самостоятельно. Молодые женщины старательно закидывали стройные ноги — в облегающих шёлковых панталончиках, в чулках, в блёстках и перьях, ловко балансируя между приличием и откровенностью. Эротика здесь была не в лоб и не напоказ. Она пряталась в движениях, в взглядах, в полуулыбках и в лёгком покачивании бёдер. Танцовщицы будто всё время обещали больше, чем показывали, и именно этим держали зал в напряжении. Каждый жест был выверен, каждая пауза — продумана. Ни грубости, ни вульгарности, ни истеричного стремления шокировать публику. Только игра, намёк и тонкая граница, по которой они уверенно шли, не сваливаясь ни в пошлость, ни в скуку. Лёха посмотрел, прищурился, покрутил в пальцах бокал и философски подумал: Ну да… Далеко вам ещё до двадцать первого века. В этот момент к нему наклонился взбудораженный Анри, раскрасневшийся, с глазами, как у человека, впервые увидевшего электричество, и прошептал с таким восторгом, будто только что раскрыл главную тайну мироздания: — Кокс… Представляешь… Они… внутри… бритые! Ну там! Все! Он даже для убедительности махнул рукой куда-то в сторону взлетающих ног на сцене. |