Книга Оревуар, Париж!, страница 80 – Алексей Хренов

Лёха посмотрел на подпрыгивающего от счастья Анри, потом на сцену, потом снова на Анри — и не выдержал.

И заржал.

Громко. От души. Почти со слезами.

Конец мая 1940 года. Академия изящных искусств, левый берег Сены, Париж.

Париж ещё держался. Делал вид, что держится. Трамваи звенели, кофе в булочных пах так же, как и неделю назад, и только газеты лежали на прилавках с таким выражением лица, будто уже всё знали.

Мадлен Рено-Ришар, художница, шла по набережной к Парижской школе изящных искусств — старейшей художественной академии Франции, в своём неизменном сером пальто, с папкой под мышкой и выражением человека, который считает, что если уж мир и рушится, то пусть делает это аккуратно, не пачкая краски.

Два раза в неделю она вела курс для выпускников — «Техника сфумато и психологический портрет эпохи Высокого Возрождения». Студенты между собой называли его проще: «Как малевать под Леонардо, чтобы преподаватель не выгнала».

Мадлен требовала:

— Меньше контура. Больше воздуха. Не надо рисовать улыбку так, будто модель съела что-то подозрительное и теперь не знает, как выпустить воздух.

Она умела быть строгой. И умела быть язвительной.

В тот день она как раз объясняла, почему Леонардо да Винчи писал не глаза, а пространство вокруг них, когда в дверях мастерской возник сухонький силуэт в поношенном пальто.

Анри Дюваль, её старинный приятель и смотритель Лувра.

Человек, который знал каждую трещину в штукатурке музея лучше, чем большинство людей знали собственных родственников.

— Мадлен, — позвал он негромко.

Она обернулась.

— Анри! Какая прелесть! Вы пришли проверить, не стащили ли мы у вас ещё одну Венеру?

— Надеюсь, что нет, — ответил он, смеясь.

Она отпустила студентов на перерыв и вывела его в коридор, пахнущий растворителем, красками, мокрым гипсом и свежим холстом.

— Как вы! Не видела вас миллион лет! Вы совершенно не изменились! Что привело вас к нам?

— Вы мне льстите, моя дорогая!

Они обсудили за минуту ещё миллион тем, и Анри, понизив голос, сказал:

— Решил помочь нуждающемуся студенчеству, да и самому немного заработать, чего уж. Мне нужны хорошие копии «Джоконды». Срочно.

Мадлен удивлённо распахнула глаза и моргнула.

— Зачем?

Анри печально вздохнул.

— Есть один состоятельный господин. Чудаковатый. Коллекционер. Он хочет разыграть гостей на день рождения.

Мадлен тихо усмехнулась.

— Парижане неисправимы. Тут война, хаос, а у них день рождения!

— Он платит хорошо, — добавил Анри грустно и мягко, разведя руками, мол, видишь, чем приходится заниматься. Сто франков.

Она остановилась.

— За одну?

— За конкурс. Нужно пять лучших работ.

Мадлен на секунду представила лица своих выпускников. Май 1940 года. Заказы редки. Галереи осторожничают. Половина клиентов уезжает на юг.

— Сто франков… — повторила она задумчиво. — На пиво им точно хватит.

Она рассмеялась.

— Вы прекрасно знаете, как их мотивировать!

Через десять минут мастерская гудела.

— Хорошо. Но это должны быть действительно достойные копии. Никакой халтуры. Если мой богач решит сравнить с оригиналом, ему не должно быть стыдно.

Мадлен встала перед мольбертами.

— Господа и дамы. У нас конкурс. Пять лучших копий «Джоконды». Приз — сто франков. На пиво.

В мастерской поднялся гул, будто объявили мобилизацию, только добровольную.