Онлайн книга «Оревуар, Париж!»
|
Принесли старые репродукции, альбом с фотографиями, даже достали крошечную рождественскую открытку с «La Joconde», выцветшую по краям. — Сфумато! — кричала Мадлен, метаясь между холстами. — Не рисуйте ей зубы! У неё нет зубов! У неё улыбка! Краска ложилась на холст, кисти летали, иногда раздавались возгласы, студенты пытались добиться той самой полуулыбки, которая ускользала, как обещание. Через три дня в мастерской стояло восемь исключительно приличных «Мона Лиз». Каждая чуть своя, но каждая — достойная. — Господа, — произнесла Мадлен наконец. — Поздравляю. Вы все только что коллективно ограбили Возрождение. Анри пришёл снова. Смотрел. Долго. Очень долго. — Эта, — сказал он наконец, указав на одну. — И эта. И вот эти. Он выбрал пять. — Это пять лучших? — возмутились студенты. — А наши⁈ — Остальные три… — Мадлен вздохнула. — Останутся в истории как «очень достойные попытки». Сто франков перекочевали в руки счастливчиков. Студенты аккуратно донесли отобранные копии в мастерскую Поля Бельмондо, мужа Мадлен, на авеню Данфер-Рошро — сушиться и храниться в безопасности. Потом, как и было обещано, отправились «отмечать художественную победу». А Анри Дюваль, смотритель из Лувра, стоял в углу мастерской, глядя на пять почти одинаковых лиц. — Простите меня, мадам, — пробормотал он тихо, обращаясь к одной из них. И на мгновение ему показалось, что улыбка на холсте стала чуть шире и ехиднее. 24 мая 1940 года. Центральный почтамт, улица Лувр, Париж. Вчера прямо с вокзала Лёха, не дав Анри ни отдышаться, ни окончательно протрезветь от дороги, отправился на центральный почтамт, прямо напротив Лувра, считая это дело первоочередным и почти стратегическим. Через пятнадцать минут бумажных манёвров ему выдали конверт. Тонкий. Светлый. И пахнущий лавандой. Он разорвал конверт прямо там, у окна, где на мраморной стойке уже лежали следы чьих-то слёз, чернил и нетерпения. Почерк был быстрый, уверенный, с лёгким наклоном вправо — как будто буквы спешили опередить события. Вирджиния писала, что, поразмыслив, последовала совету Лёхи. «Ты был прав, — начиналось письмо. — Европа становится слишком нервной. Я получила предложение от The New York Times и решила ненадолго уехать в Новый Свет». Собственно говоря, вчера. Лёха посмотрел на штамп почты, потом снова на дату. — Буквально на один день, — грустно произнёс он. «Если ты всё же решишь перебраться через океан, непременно сразу, немедленно и тут же найди меня!» Лёха невольно усмехнулся. — Не сомневайся! — сказал он вслух. — Анри! — Лёха повернулся к своему верному спутнику. — Что ты там насчёт Мулен-Руж говорил? 24 мая 1940 года. Национальная галерея, Трафальгарская площадь, Лондон. В Лондоне, в прохладном и неприлично спокойном холле Национальной галереи, сидел стройный морской офицер с непроницаемым, породистым, чуть вытянутым лицом старой английской аристократии — которое одинаково уверенно смотрит и на шторм, и на Рафаэля, не выдавая ни одной лишней мысли. Лейтенант Фукс. Сидел он так, будто прямо сейчас его отправили на мостик в штормовое море, а не знакомиться с живописью итальянского Возрождения. Спина прямая. Фуражка на коленях. Лицо сосредоточенное. Вид человека, который привык получать приказы в милях и калибрах, а не в мазках и полутенях. |