Книга Холод на пепелище, страница 192 – Dee Wild

Сравнение было довольно неожиданным, но мне было понятно, что она имеет в виду. Она говорила не о свободе воли, а о точке невозврата. О моменте, когда выбор перестаёт быть выбором и становится судьбой.

Поднявшись на холм, я увидела в низине животных – целое множество. Были и крепкие страусо-цапли с вибриссами на головах, что прогнали меня в лес. Были и трёхногие собачки с фасеточной мордой. Странные существа, похожие на пауков-водомерок в полтора человеческих роста, покачивались на длинных гибких ногах, а под ногами у них кипела неразличимая суета. Но… все они смотрели на небо, словно позабыв обо всём на свете. Без страха, без голода – в созерцании.

— И никто никого не убивает, — прошептала я, чувствуя причастность к какому-то откровению.

На той стороне радиоканала царило молчание – Вера и Ваня, вероятно, смотрели через камеру на ту же картину, что и я. Три взгляда были прикованы к одному и тому же видению гармонии, которой в наших жизнях не было никогда.

— Каждый миг неповторим… — прошелестел дядя Ваня. — Хочешь расскажу, что я делал до того, как мы повстречались? До того, как я стал… этим.

Я усмехнулась – без горечи, лишь с лёгкой грустью.

— С чего вдруг? Ты никогда ничего про себя не рассказывал, а я никогда не спрашивала. Мы же, вроде, так договорились?.. Твоя жизнь – это твоя жизнь. А уж сейчас мне тем более по барабану.

Дядя Ваня издал звук, похожий на вздох, и заговорил:

— Когда началась Третья Мировая, я шофёром-дальнобойщиком был…

— Тебе, значит, больше ста? — перебила его Вера.

— Сто восемнадцать… Так вот… Где я остановился?

— Про Третью Мировую, — напомнила я.

— Да… Когда всё началось, я на своём грузовике пошёл добровольцем, развозить хлеб из Томской крепости по окрестным деревням. Туда, где ещё остались люди… Или их подобие. Конец света – это ведь не катастрофа, а процесс. Тяжёлая, ежедневная рутина. Эрозия мира… Встаёшь поутру, и нужно ехать. Плохо тебе, мутит от радпротектора, или восточный ветер облучённую пыль несёт – всё одно надо садиться за руль и ехать, потому что иначе никак. Тебя ждут… Множество людей я видел, которые цеплялись за жизнь. Цеплялись, соскальзывали и не понимали, что не цепляться за жизнь надо, а бороться… Даже когда бороться уже не за что. Просто потому, что это единственное, что отличает тебя от трупа…

Я спускалась с холма, поглядывая на животных. Они то глазели ввысь, то перемещались по долине группками и поодиночке. Иной раз искоса поглядывали на меня, но неизменно продолжали изучать искрящийся ночной небосвод. Их жизнь была борьбой за существование, но не за смысл – и в этом была чудовищная, прекрасная простота, – однако теперь они все были во власти чего-то большего, чего-то вне их.

А над головой творилось что-то невообразимое. Тысячи, миллионы светящихся точек – будто не звёзды, а что-то другое, – пульсировали, переливались, складывались в причудливые узоры поверх дрейфующих камней, которые невозможно было описать словами. Будто бы само небо решило устроить фейерверк в честь конца времён – или начала чего-то нового.

В ушах звучал монотонный голос старика, и этот голос вдруг стал для меня дороже всего на свете. Потому что это был голос последнего человека, который помнил меня до того, как я стала оружием. Даже если это была ложь.