Книга Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок, страница 43 – Мелвилл Дэвиссон Пост

— Езжай дальше, или у тебя будут неприятности!

— Я привык к неприятностям, – хладнокровно ответил мой дядя. – Ты должен привести более вескую причину.

— Я отправлю тебя в ад! – прорычал мужчина. – Езжай дальше, кому сказано!

Дядя Эбнер окинул его внимательным взглядом.

— Не тебе отправлять кого-то в ад. Хотя ты можешь отправиться туда сам. С каких это пор дороги Вирджинии контролируют силой оружия?

— Эту дорогу контролируют, – был ответ.

— А я думаю, что нет, – ответил дядя Эбнер и, тронув коня каблуком, свернул на перекресток.

Мужчина схватился за оружие, я услышал, как под его большим пальцем щелкнул курок. Дядя Эбнер, должно быть, тоже это услышал, но не повернулся, а только окликнул меня своим обычным деловитым тоном:

— Езжай, Мартин, я тебя догоню.

Мужчина поднял приклад ружья к животу, но не выстрелил. Так ведут себя те, кто требуют повиновения, не решив сначала, что именно будут делать, если их приказам не подчинятся. Он готов был сыпать отчаянными угрозами, но не подкреплять угрозы отчаянными делами, поэтому колебался, бормоча проклятия себе под нос.

Я бы поехал дальше, как велел дядя, но мужчина наконец-то принял решение.

— Нет, клянусь богом! – сказал он мне. – Если он едет туда, ты тоже туда поедешь!

Он схватил мою лошадь за уздечку и завернул ее на перекресток, а сам последовал за мной.

В этих холмах сумерки длятся долго. Солнце садится, но день остается. Какой-то странный, тусклый, сказочный день, когда закат наступает, окутывает мир и овладевает им. Земля полна света, но не солнечного, льющегося с небес. Этот свет – без теней, как будто земля стремится озарить сама себя, и успешно. В такие часы звезды еще не зажглись, а если по небу проплывает луна, то очень бледная, и свет исходит не от нее. Ветра обычно нет, воздух мягок, и аромат полей наполняет его благовониями. Стихают шумы и звуки, которые издают существа, гуляющие по земле днем, начинаются шумы и звуки, которые издают существа ночные. Летучая мышь мечется и мелькает в своем безумном хаотическом полете, но молча. Глаз видит ее, но ухо не слышит. Козодой начинает жалобно кричать, и человек его слышит, но не видит.

Этот мир мы не понимаем, ибо мы – создания солнца и боимся столкнуться с тем, с чем никогда раньше не имели дела и что может оказаться непостижным нашему разуму. И когда человек путешествует в сумерках, он старается не шуметь и смотрит, прислушивается, настораживается, напрягая и зрение, и слух.

Мы свернули на старую дорогу, по которой проезжали фургоны и между колеями росла трава. Лошади ступали бесшумно, пока мы не въехали в рощу древних буков; тогда сухие листья затрещали и зашуршали. Дядя Эбнер не оглядывался, поэтому не знал, что я еду за ним. Он знал: кто-то за ним следует, но явно считал, что это часовой с дороги. И я не проронил ни слова.

Человек со взведенным курком мрачно ехал позади меня. Я не знал, куда мы направляемся и с какой целью. Нас могли подстрелить из-за дерева или прирезать прямо в седлах. В здешних краях люди не прибегают к отчаянным мерам из-за мелочей. И я знал, что дядя Эбнер ввязался в нечто такое, во что более мелкие и менее мужественные люди с радостью бы не ввязывались.

Вскоре я уловил звук, вернее, беспорядочную смесь звуков, как будто кто-то копал землю в самом сердце букового леса. Сперва звуки были слабыми и отдаленными, но чем дальше мы ехали, тем они становились громче, и я смог различить удары мотыги, скрежет лопат и шорох земли по сухим листьям.