Книга Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок, страница 39 – Мелвилл Дэвиссон Пост

Дядя Эбнер тоже озадаченно смотрел на безлюдный пейзаж. Человек не мог раствориться в воздухе; он не мог спрятаться в пучках голубой травы; он не мог пересечь триста акров открытой местности так быстро, чтобы его след у ручья все еще был влажным. У него оставалось только два пути: вернуться к дому или вскарабкаться на холм, но он не смог бы пересечь луга и пастбище, не имея за плечами крыльев.

Утро вступало в свои права, воздух пах цветущим лотосом. Солнце, все еще не показавшееся над горизонтом, начинало золотить вершины холмов.

Я посмотрел на вершину холма. Любопытный обычай велел хоронить наших усопших на самой высокой точке, и на холме было старое кладбище. Солнечный луч падал на эту деревню мертвых, как вдруг кое-что привлекло мое внимание.

Я повернулся в седле.

— Там что-то сверкнуло, дядя Эбнер.

— Что-то вроде оружия? – спросил он.

— Вроде блика, – ответил я и схватил поводья.

Но дядя Эбнер положил руку на удила моего коня.

— Тихо, Мартин. Мы медленно объедем вокруг холма, как будто высматриваем скот, а потом поднимемся туда, на вершину, по дальнему склону. Тогда нас никто не увидит, пока мы не окажемся на холме рядом с кладбищем.

Мы неторопливо поехали дальше, время от времени останавливаясь, как люди, которые никуда не торопятся. Но я сгорал от любопытства и всю дорогу до вершины ерзал в седле от нетерпения.

Лошади бесшумно ступали по ковру зеленого дерна. Когда мы оказались рядом с древним кладбищем, я ожидал увидеть там шайку грабителей, таких, какими их рисуют на картинках в книгах: с окровавленными повязками на головах, с пистолетами за поясами… Или двух усатых пиратов перед кучей пиастров.

Однако меня ждало жестокое разочарование. Мужчина, стоявший на коленях у могилы, поднялся, и я тут же его узнал. Шериф! В мгновение ока я понял, зачем он здесь, и замер в замешательстве. Его отец был похоронен на этом старом кладбище. В наших краях люди привыкли скрывать свои чувства, как скрывают совершенное преступление, и каждый скорее украл бы добро своего соседа, чем дал понять, что у него на душе.

В замешательстве, сконфуженный, я придержал коня и хотел повернуть назад, притворившись, будто не заметил шерифа, но дядя Эбнер поскакал дальше, и я последовал за ним. Если бы он обругал свою лошадь или запел непристойную песенку, я удивился бы меньше. Мне было стыдно за себя и за своего дядю. Как он мог подъехать к человеку, который только что стоял на коленях у отцовской могилы? Припоминая все, что я знал о дяде Эбнере, я не мог вспомнить, чтобы он раньше совершил такой вопиющий, необдуманный поступок.

Увидев нас, шериф вытер лицо рукавом и побледнел как полотно. Словами не выразить, как я сочувствовал этому человеку! Я бы тоже побледнел, если бы кто-нибудь застал меня в таком положении. В моем горле застрял ком, до того я злился на дядю Эбнера. Неужели его сердце превратилось в камень и благородство покинуло его? Потом я подумал, что дядя хочет сказать что-нибудь такое, что поможет скрыть замешательство шерифа и пощадит его чувства; но услышанное потрясло меня до глубины души.

— Смоллвуд, так ты вернулся!

Мужчина моргнул, как будто солнце ударило ему в глаза. Он все еще не овладел собой.

— Да, вернулся, – ответил он.

— Интересно, зачем? – спросил дядя Эбнер.