Книга Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок, страница 12 – Мелвилл Дэвиссон Пост

Гоул внимательно наблюдал за Эбнером. Он знал, что тот еще не приступил к самому главному, но невозмутимо встретил отклонение от темы. Сцепив большие волосатые пальцы, горбун заговорил с видом судьи:

— Такие доводы беспочвенны. Правят мертвые. Посмотрите, как их воля влияет на нас! Кто издавал наши законы? Мертвые! Кто создал обычаи, которым мы подчиняемся и которые регулируют нашу жизнь? Мертвые! А права на земли – разве не мертвые их придумали? Когда землемер проводит линию, он начинает с угла, установленного мертвецами; когда кто-то обращается в суд по какому-либо вопросу, судья просматривает свои записи, пока не выяснит, как схожий случай когда-то уладили мертвецы, – и следует их примеру. Писатели, когда хотят придать вес и авторитет своему мнению, цитируют умерших. А ораторы и все, кто проповедует и читает лекции, разве они не повторяют то и дело слова, произнесённые умершими? Да что говорить, старина! Наши жизни текут по руслам, прочерченным ногтями покойников!

Он встал и, глядя на Эбнера, сказал:

— Я подчиняюсь тому, что написал в завещании мой брат. Вы видели эту бумагу, Эбнер?

— Подлинник не читал, – ответил мой дядя, – но прочитал копию в окружной книге регистрации. Он завещал земли вам.

Горбун подошел к стоявшему у стены старому секретеру, открыл его, достал завещание и пачку писем и принес их к огню. Положив письма на стол, он протянул завещание Эбнеру, тот взял бумагу и прочел.

— Вам знаком почерк моего брата? – спросил Гоул.

— Знаком, – ответил Эбнер.

— Тогда вы понимаете, что именно он написал это завещание.

— Да, он, – кивнул дядя Эбнер. – Написано рукой Еноха. Но завещание помечено датой за месяц до того, как ваш брат сюда приехал.

— Да, оно было написано не здесь. Брат прислал мне его по почте. Смотрите, вот конверт, в котором оно пришло, с почтовым штемпелем, датированным тем же днем.

Дядя Эбнер взял конверт и сравнил дату.

— День тот самый, – проговорил он, – и адрес написан рукой Еноха.

— Так и есть, – сказал Гоул. – Когда брат поставил свою подпись под завещанием, тогда же надписал и конверт. Он сам мне об этом рассказал.

Горбун втянул щеки и опустил глаза.

— О да, брат меня любил!

— Должно быть, очень сильно любил, – заметил дядя Эбнер, – раз лишил наследства свою плоть и кровь.

— А разве я не его плоть и кровь? – воскликнул горбун. – Во мне течет чистая кровь моего брата, а в его детях она разбавлена. Разве не должен человек любить прежде всего свою собственную кровь?

— Любовь! – эхом отозвался Эбнер. – Вы произносите это слово, Гоул, но понимаете ли вы его смысл?

— Понимаю, – сказал Гоул, – потому что оно привязало моего брата ко мне.

— А вас привязало к нему?

Я увидел, как бледные веки горбуна опустились, а лицо вытянулось.

— Мы были похожи на Давида и Ионафана, – заявил он. – Я отдал бы свою правую руку за Еноха, а он умер бы за меня.

— Он и умер! – воскликнул Эбнер.

Я увидел, как горбун вздрогнул и, чтобы это скрыть, наклонился и засунул ствол яблони чуть дальше в камин. Взметнулось облако искр. Порыв ветра распахнул незакрепленную створку окна у нас за спиной и потряс ее, как будто некто, оставленный снаружи, в гневе ломился в дом. Когда горбун выпрямился, Эбнер продолжал:

— Если вы так любили своего брата, вы окажете ему эту услугу – подпишете документ.