Книга Мой запретный форвард, страница 22 – Кейт Морф

Блин, Поля, когда ты в последний раз позволяла себе столько пить? Ах да: никогда.

И тут на меня обрушиваются воспоминания ночи. Слова Анисимова, моя истерика. Туфля, смачно прилетевшая в широкую спину парня.

Господи, я реально открылась этому придурку? Кричала, показывала ему, как мне больно? Анисимову! Тому самому, который ржет над чужой слабостью и подпитывается от нее, как от энергетика.

Мне становится мерзко. Я хочу стереть вчерашнюю ночь из памяти, как неудачный черновик. Но внутри все крутится хороводом: стыд, злость на себя и тихое предательское облегчение от того, что я хотя бы выговорилась. Хоть кому-то.

Сегодня выходной, я собиралась спуститься на завтрак с папой, хоть пообщаться нормально и без спешки. Но едва я беру в руки телефон, экран вспыхивает.

Входящий видеозвонок: мама.

Не хочу. Совсем. Но совесть подсказывает: если опять проигнорирую, она будет названивать еще неделю. Вздыхаю и нажимаю «ответить».

На экране появляется ее четкое лицо. Темные волосы собраны кое-как в хвост, губы ярко накрашены, а глаза усталые, но улыбающиеся.

— Полечка, доченька, как твои дела? Почему не перезваниваешь? — нараспев произносит мама, словно мне все еще десять лет.

— Много дел, мам, — говорю сухо.

Она там, в Канаде, в своей квартире, где на стенах висят хоккейные афиши, а за окном уже вечер. Я здесь, в России, и между нами не только километры, но и годы недопонимания.

Отношения у нас, как вы уже догадались, не айс.

Мама бросила отца, когда мне было десять лет. Просто однажды она собрала чемоданы и укатила в Канаду с хоккеистом. Меня забрала с собой, потому что «дочке нужна мать».

Только вот тому хоккеисту я была поперек горла. Он вечно орал: «Нахрен ты ее сюда притащила?», хлопал дверьми, и я чувствовала себя лишней в его доме. Продержался он лет пять, потом бросил маму.

А до этого он успел сделать так, что я возненавидела хоккей. Нет, не сам спорт, лед я обожала. Я ненавидела хоккеистов. Потому что рядом с ним я поняла: они либо эгоисты, либо подонки. Иногда и то, и другое.

Потом мама закрутила роман с другим. Тоже хоккеист. Я уже тогда успешно каталась, знала цену труду и боли, а он изменял маме направо и налево. А она? Заглядывала ему в рот, улыбалась, будто ничего не происходит. Тогда во мне утвердилось мнение, что я ненавижу хоккеистов.

— У меня все нормально, мам, — произношу с каменной интонацией.

Она кивает и улыбается, пытается казаться заботливой. Но между нами пропасть. И я знаю: ее не задело бы, если бы я отключилась прямо сейчас.

Я слушаю маму, как она что-то говорит про «Полечку-доченьку», и у меня внутри начинает закипать.

Знаете, чего у меня не было все это время? Материнской поддержки.

Когда я только начинала кататься, мама чаще красилась перед зеркалом, чем стояла со мной на катке. «Ты у меня сильная, справишься сама», — ее любимая фраза. Вот я и справлялась. Поэтому мои тренеры стали для меня родителями. Они учили меня держать спину ровно, вставать после падений, держать лицо даже когда колени разбиты в кровь.

А потом случилась история с допингом.

И знаете, что самое гадкое? Мама даже не попыталась меня выслушать. Даже не задала вопрос: «Правда ли это?» Она просто поверила всем остальным.

Пресса давила, коллеги шептались за спиной, соцсети поливались грязью. Я открывала комментарии и видела: «позор», «фальшивка», «с детства подсаживали, вот и результат». А мама вместо того, чтобы встать рядом, просто сказала: «Ты опозорила нас обеих».