Книга Встречное пари, страница 75 – Татьяна Никольская

Она входит в офис, и я сразу понимаю — что-то случилось. Но не то, чего я ждал. Я ждал жертву, раздавленную, с мокрыми ресницами и дрожащими руками.

Я ошибался.

Она — из гранита и льда. Она бледная, с тенями под глазами, словно неделю не спала. Но её шаг твёрд, а взгляд… Взгляд не пустой. Он направлен внутрь, в какую-то бездну, но в этой бездне бушует буря, а не царит тишина отчаяния. Она идёт к своему кабинету, и по пути с ней здороваются — она кивает, коротко, вежливо. Ничего необычного. Только я, знавший её до этого состояния, вижу разницу: исчезла та лёгкая, почти невесомая готовность к диалогу. Теперь от неё исходит поле абсолютного, сосредоточенного одиночества.

«Эллочка, — бросаю я, не отрывая глаз от стеклянной стены, за которой Мария вешает пальто. — Вчера. К Полянской.»

— Женщина какая-то, Александр Валентинович, — шепчет секретарша, сгорая от важности момента. — Не нашего круга. Яркая, наглая. Разговаривали в подъезде. Та потом убежала, а Мария Сергеевна… вышла не сразу.

Наверняка та самая. Подруга-стервятница. Пришла добивать. Что она могла сказать? Оправдания? Вряд ли они оставили бы такой след на лице Марии. Значит, ударила по самому больному.

Я наблюдаю весь день. Она не работает механически. Она работает, как штурмует крепость. Каждое движение — выверено, каждый взгляд на монитор — сконцентрирован. Она не отключает мозг. Она перенаправляет его с боли на задачу. Это не апатия. Это мобилизация. И это… чертовски впечатляет.

В ней нет жалости к себе. Нет истерики. Есть холодная, ясная ярость, превращённая в топливо. Она напоминает мне меня самого после развода, когда единственным спасением от бессилия была работа, поглощающая всё.

К вечеру я не выдерживаю. Но не из-за сострадания. Из-за любопытства. Из-за дикого, неподдельного интереса. Как она это делает? Где берёт силы? Я должен посмотреть в её глаза снова. Не чтобы утешить. Чтобы засвидетельствовать.

Захожу к ней, когда в офисе остаёмся только мы двое. Она сидит, уставившись в экран, но пальцы летают по клавиатуре с такой скоростью, что это похоже на атаку.

— Полянская.

Она поднимает взгляд. Голубые глаза, всегда такие ясные, теперь как два осколка арктического льда — прозрачные, острые, бездонно холодные. В них нет вопроса, только оценка.

— Александр Валентинович. Финальные расчёты по «Фениксу» будут к утру.

— К чёрту расчёты, — отрезаю я, закрывая дверь. Сажусь напротив, скидывая пиджак на спинку стула. Жест не начальника. Жест соперника, садящегося за стол переговоров. — Она вам что-то сказала. Что-то такое, что перечёркивает не сегодняшний день, а все вчерашние.

Она не отводит взгляда. Не сжимает губы. Она просто смотрит на меня, и я вижу, как в глубине её ледяных глаз колыхнулось пламя — не страдания, а той самой ярости.

— Это не имеет значения, — говорит она. Голос низкий, ровный, без единой дрожи. — Прошлое кончилось. Его больше нет.

— Значит, сказала правду, — заключаю я. — Самую гадкую. Ту, в которую нельзя не поверить.

Она молчит. Это подтверждение.

— Что вы хотите услышать? — наконец спрашивает она. — Что я сломлена? Что мне нужно ваше плечо, чтобы выплакаться?

— Нет, — честно говорю я. И это правда. Вид её такой — собранной, опасной, превращающей боль в силу — в тысячу раз интереснее любой слабости. — Я хочу убедиться, что вы не станете тратить силы на то, что этого не стоит. На жалость к себе. На попытки вернуть призрак.