Книга Встречное пари, страница 44 – Татьяна Никольская

— Это то, что я вижу, — говорю я, убирая карандаш. — Осада не вечна, Алиса. Рано или поздно либо крепость падёт, либо придут переговоры. Главное — решить, чего хочешь ты. А не твои папа с мамой.

Она поднимает на меня взгляд. В нём больше нет вызова. Есть что-то вроде уважения. И огромное, детское облегчение от того, что её услышали.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Маша, да?

— Маша, — подтверждаю я с улыбкой.

— Можно я… ещё зайду? Когда скучно?

— Переговорка «Берлин» всегда к твоим услугам. Только ноги на стол больше не клади — стол дорогой.

Она смеётся. Настоящим, звонким, совсем детским смехом. И в этот момент дверь открывается.

На пороге стоит ее папаша. Его взгляд переключается с дочери, которая с сияющими глазами держит в руках рисунок, на меня. В его карих глазах — целая буря: непонимание, настороженность, и то самое животное, ревнивое желание контролировать всё, что касается его стаи.

— Пап, смотри! — Алиса, не замечая грозовой тучи на его лице, подбегает к нему и тычет портретом под нос. — Маша нарисовала! Правда же круто?

Он берет лист, смотрит. Его взгляд скользит по линиям, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Гнев уступает место чему-то более сложному. Изумлению? Признанию?

— Да, — говорит он, наконец, голос глуховатый. — Круто. Но мы идём. Обедать.

Он отдает рисунок Алисе, а его взгляд прилипает ко мне. В нём нет вчерашней ярости. Есть что-то тяжёлое, оценивающее. Как будто он увидел не просто сотрудницу, а соперника, вступившего на его территорию. На самую охраняемую.

— Не хотела мешать, — говорю я нейтрально. — Забирала отчёт.

— Вы ничему не мешали, — отвечает он, и в его тоне сквозит лёгкая, неохотная благодарность, замаскированная под сухость. — Наоборот. Спасибо.

Он произносит это так, будто слова режут ему горло. Потом кладёт руку на плечо Алисы и мягко направляет её к выходу. На прощание Алиса оборачивается и машет мне рукой. Я машу в ответ.

Когда дверь закрывается, я остаюсь одна в тишине переговорки. Воздух всё ещё вибрирует от детской энергии и от его тяжёлого, властного присутствия. Я провожу рукой по лицу. Боже. Я только что провела психотерапевтический сеанс с дочерью моего начальника, которого я ненавижу и который сводит меня с ума своим цинизмом и… всем остальным.

И самое ужасное — мне было невероятно, просто по-человечески, хорошо. Потому что в её одиночестве я увидела своё. И в её бунте — своё давнее право на него.

Вечером дома меня встречает тишина. Не мирная, а уставшая. Саша сидит перед телевизором, уткнувшись в планшет. Настя клеит на кухне какую-то аппликацию, разложив бумажки по всему столу.

— Привет, мои хорошие, — бросаю сумку, стараясь вдохнуть в голос ту самую, прежнюю, лёгкость. Целую макушку Саши. Он мычит, не отрываясь от экрана. — Как день?

— Нормально, — буркает он. — Бабушка ругалась, что Настя клей на пол пролила.

На кухне действительно пятно клея ПВА, уже засохшее коркой. Настя смотрит на меня виноватыми, огромными глазами.

— Я нечаянно, мамочка…

— Ничего страшного, солнце, — присаживаюсь рядом с ней, обнимаю за плечи. Пахнет детством, бумагой и клеем. Глотаю комок в горле. — Красивая птичка. Куда её поселим?

— На холодильник! Чтобы папа видел, — радостно говорит она.

«Папа». Дима. Он сидит на балконе, курит. Недавно начал, говорит, втянулся. Зачем? Видит меня через стекло, делает последнюю затяжку, тушит и заходит.