Книга Встречное пари, страница 43 – Татьяна Никольская

Она фыркает, но ноги со стола убирает.

— Я не принцесса.

— Все принцессы так говорят. Пока не находят своё королевство. — Я делаю первый лёгкий штрих, намечая овал лица. — Сиди как сидела. Только телефон отложи. Он портит линию плеч.

Она, бормоча что-то себе под нос, кладёт телефон на стол. Но не отворачивается. Напротив, её взгляд прилипает к моим рукам, к блокноту.

Минуту царит тишина, нарушаемая только шуршанием грифеля по бумаге. Я рисую быстро, уверенно — годы практики. Ловлю её суть: не детскую мягкость, а этот переходный возраст, где угловатость сочетается с первой осознанной женственностью.

— Тебе не скучно в Голландии? — спрашиваю я, не отрываясь от рисунка. Вопрос не в лоб. Он с краю.

Она пожимает плечами.

— Нормально. Там… чисто. Скучно. Все слишком правильные. И говорят на своём дурацком языке.

— А друзья?

— Какие друзья? — в её голосе звучит горькая усмешка. — Они там все свои, с пелёнок. Я — чужая. Со странным акцентом и вечно занятой мамой, которой важнее новый бойфренд.

Штрих становится чуть резче. Знакомо. Ох, как знакомо.

— А здесь? В Москве остались подруги?

— Разъехались. Им тоже не до меня. У всех своя жизнь.

Она говорит это с такой взрослой, усталой обречённостью, что мне хочется бросить карандаш и обнять её. Но это её оттолкнёт. Продолжаю рисовать.

— Значит, держишь оборону в одиночку. Похвально. Хотя иногда союзники попадаются в самых неожиданных местах.

— Например? — она смотрит на меня уже без маски. Просто смотрит. Девочка, которая ищет, кому бы выговориться.

— Например, в виде зануд-экономистов с блокнотами, — отвечаю я, и уголок её рта дёргается. Почти улыбка. — Или… ну, не знаю. Мальчиков, которые не смотрят, откуда ты и на каком языке говоришь.

Её щёки покрываются лёгким румянцем. Бинго!

— Мальчики… они тупые, — бросает она, но взгляд становится мечтательным.

— Всегда. Особенно в четырнадцать. Но некоторые… менее тупые. Есть такой?

Она молчит секунду, потом слова вырываются наружу, как прорвавшая плотину вода:

— Йост. Он из моего класса. У него волосы как пшеничное поле и смешные веснушки. И он… он не боится со мной говорить. Хотя все считают меня стервой.

Она рассказывает. О том, как он помог ей с контрольной, как они болтали после школы, как он подарил ей смешной камень, похожий на сердечко. Голос её то оживляется, то снова становится колючим, когда речь заходит о том, что мама хочет перевести её в другую школу после каникул.

Я слушаю. Рисую. Киваю. Изредка задаю вопрос: «А что ты чувствовала, когда…?», «А почему тебе это важно?». Не детские вопросы. Те, что заставляют задуматься. Те, на которые она, кажется, ждала возможности ответить.

Лёд не просто растаял. Он испарился. Передо мной не циничный подросток, а живая, ранимая, запутавшаяся девочка. Как я когда-то. Только у неё война не в школе, а между двумя континентами, между двумя родителями, которые используют её как оружие в своих битвах.

Я заканчиваю набросок. Это не фотографическая точность. Это её суть — мятежная, одинокая, жаждущая понимания и одновременно отталкивающая его. Я отрываю страницу и протягиваю ей.

Она берёт её, и её глаза становятся огромными.

— Вау… — это единственное, что она может выговорить. Она смотрит на портрет, потом на своё отражение в тёмном экране телевизора на стене, снова на портрет. — Это… я?