Книга Пташка Барса, страница 134 – Ая Кучер

Всё это время я чувствую, как напряжение натянуто, как струна. Ещё чуть – и лопнет.

Если что-то пойдёт не так – конец.

Я не дома. Не в своей берлоге. Не на своём поле. Этот город делят Плахов и Джураев. У каждого своя территория, свои крысы, свои менты.

А я тут, по сути, гость. Моих людей тут меньше, позиции слабее.

Все согласились с условиями. Но могут в любой момент передумать. И мне придётся начать кровавую бойню.

Но именно это и будоражит. Игра на грани. Тут либо ты, либо тебя. Именно за такие моменты я и люблю эту работу.

Здесь нет серого. Или чёрное, или белое. Выжил – победил. Остальное – похуй.

— Надо решать с ментами, – цедит Плахов. – Они перебегают.

— Мои менты на меня работают, – отвечает Джураев, прищурившись. – Это тебе лучше следить за тем, как ментов приручаешь.

— Ты совсем слепой, если не шаришь, что они инфу кому-то сливают.

— Я уверен в своих людях.

— Да бля, Джураев, ёб твою мать…

И всё происходит в одно мгновение. Щелчок. Движение. Рывок.

Джураев подскакивает, хватает кружку со стола и запускает ею в голову Плахова.

Я вижу, как она летит. Словно в замедленной съёмке. Раздаётся глухой хруст – фарфор разбивается о висок Плахова.

Тот откидывается, падает с кресла. Стул грохочет. На полу – кровь. Кто-то из его охраны дёргается.

Пиздец. Это значит только одно.

Это война.

Холодная, тяжёлая злость падает внутрь грудной клетки. Я понимаю это раньше, чем успеваю подумать.

Всё. Точка невозврата.

Перемирие сдохло. Условия растоптаны. Слова больше не стоят нихуя. Теперь каждый здесь – мишень.

И я в том числе.

Город не мой. Территория не моя. Люди не мои.

Всем конец.

Я чувствую, как в висках начинает пульсировать. Чётко. Ритмично. Как таймер обратного отсчёта.

Внутри всё сжимается в тугой узел – готовность, злость, холодный расчёт.

Если сейчас не остановить – склад зальёт кровью.

Плахов вскакивает как зверь. Лицо перекошено, глаза бешеные. Он не думает – он летит. Прямо на Джураева.

Намерение читается мгновенно: разорвать. Голыми руками, если понадобится.

Я вижу это за долю секунды.

— Бахтияр!

Он реагирует мгновенно. Ни вопроса, ни паузы. В один рывок перехватывает Плахова сбоку, вклинивается корпусом, захватывает руки, срывая траекторию.

Плахов рвётся, рычит, бьётся, но Бахтияр держит. Жёстко. До хруста.

Я оказываюсь перед Джураевым почти одновременно. Оттесняю его назад, перекрывая путь. Не даю кинуться в ответ.

Воздух в помещении становится плотным. Его будто можно резать ножом. Он давит на грудь, лезет в лёгкие, трещит от надвигающегося пиздеца.

У Плахова лицо залито кровью. Она стекает по виску, по щеке, капает на бетон. Глаза стеклянные, без дна.

Джураев не лучше. Тёмный, закаменевший. Вены на шее вздулись, взгляд узкий, режущий.

Сука.

Я чувствую, как ярость хлещет по венам. Внутри всё горит. Руки зудят, челюсть сводит.

Я понимаю это ясно и чётко: сейчас Плахов и Джураев пойдут друг против друга войной. Не здесь – так выйдя за двери.

Не сегодня – так завтра. Они зальют этот город кровью. Своей, чужой, любой.

А я? Я окажусь между ними. Оба вспомнят, кто их сюда посадил. Кто гарантировал безопасность. Кто обещал, что ничего не случится.

И оба решат, что виноват я. Закопают без разговоров.

— Руки! – произношу громко. – Наверх. Чтобы я их видел. Оба, блядь!