Книга Не смей меня желать, страница 88 – Анна Одувалова

— Только ведь он не прогорел… он попал в аварию.

— Да никто не знает, что произошло, – отмахивается Валерий Иванович. – Он набрал долгов – это факт. Он сел за руль нетрезвым – это тоже факт. А было ли что-то еще, я не знаю. Я ему не помогал тогда разбиться, если ты об этом. Леньков – мог. Он старше меня лет на пять. У меня тогда у самого были, прости, хрен да кеды. У Ленькова было больше, но сейчас никто не скажет, как там все было на самом деле. Тогда, двадцать пять лет назад, в машине находилась его невеста. Девушка погибла, и он чуть умом не тронулся. Бросил учиться и загремел в армию. Она-то его и спасла. Он держался, грел в душе планы мести, но отслужил нормально. Так и не женился, вышел на военную пенсию. И вот тут начались проблемы. Ребята копнули – за ним целый шлейф из убийств девчонок. Может быть, он и в армии убивал себе тихонько, но не поймали его ни разу, и следов нет. А вот после… Работал в Волгограде полгода – три убийства. Потом исчез на год и появился уже с другой внешностью. Еще один город – еще три… И тогда он понял, что не сможет утолить эту жажду, пока не отомстит обидчикам. Ну и приехал сюда. Устроился телохранителем к Дине и начал убивать. Дочка Ленькова была первой. Может, случайно, может – нет. Ему казалось, что рано или поздно получится заглушить эту жажду убийства.

— Но если его невеста погибла, почему он стремился убить девушек? Ну нелогично же. Да еще так… с изыском. Нож и роза.

— А вот это ты спроси у его психиатра. Говорят, толковый мужик.

— Что будет с ним?

— С психиатром-то?

— Что будет с Георгием?

— Его будут судить. Если доживет до суда-то, – флегматично отзывается Самбурский. – Он уже немолод, а условия в тюрьме не сахарные, вся хронь обостряется. Он ранен. Жалко, Андрюха – стрелок херовый, с нескольких метров задел по касательной. Вот ты бы не промазал, – с тоской говорит Самбурский.

Я киваю. Точно бы не промазал. Там вообще непонятно, как можно промахнуться.

Но Самбурский продолжает:

— Добивать его, конечно, не стали. Ребята у меня молодые в охране, трепетные… А потом менты приехали, ты тут кровью истекал. Короче, не до этого. Но… Гриша – он ведь уважаемых людей обидел. Они не забудут.

— То есть уберут его все-таки?

— Осуждаешь?

— Да почему? – Я пожимаю плечами и тут же морщусь. – Он не должен выйти на свободу никогда. Иначе обязательно постарается закончить начатое.

— Вот и я о том, – крякает Самбурский. – Вот и я.

Прикрываю глаза и слушаю шаги Самбурского. У дверей тот замирает и говорит:

— Я отослал Нику на неделю в Париж. Почти силой. Она рвалась к тебе. Я соврал про реанимацию и про то, что к тебе не пускают. Обещал держать в курсе и обещал, что ты не сдохнешь. Она поверила. Моя дочь до сих пор считает, что я – господь бог и способен решить, кому жить на этом свете, а кому умирать.

— Спасибо. – Сглатываю, но понимаю, что благодарность искренняя. Я не хотел бы, чтобы Ника была со мной из жалости или из-за чувства долга.

— За что? – удивляется Самбурский.

— За то, что уговорили уехать. И за то, что не пустили ко мне.

— Я не знаю, что происходит между вами с Никой, но я не хочу видеть тебя рядом с ней. Прости за откровенность.

— Знакомые чувства, – слабо усмехаюсь я и снова смотрю на Валерия Ивановича. – А самое главное, такие близкие. Я тоже не хочу видеть вас рядом с матерью.