Книга Ты под запретом, страница 50 – Лена Бонд

Я смотрю на него с удивлением. В его словах нет ни грамма зависти, только спокойная уверенность в себе.

— Борис — мой отчим, — зачем-то уточняю я, как будто это важно. Словно мне хочется, чтобы Илья знал правду обо мне. — А родного отца... нет в живых.

Я тихо вздыхаю, понимая, что ни с кем и никогда не делилась этой историй. Моим друзьям она вряд ли будет интересна. Практически все думают, что Борис мой родной отец, ведь он дал мне свою фамилию. Так Полина Молчанова осталась в далёком прошлом, а на смену ей пришла Полина Аронова. Но Илье хочется рассказать. Почему-то я уверена, что он поймёт меня. Мне не нужно доказывать ему, что я крутая девчонка из богатой семьи. Он видит меня здесь и сейчас без лишней мишуры и атрибутов богатой жизни. Видит меня, такой, какая я есть.

— Он катал меня маленькую на такой же машине, — продолжаю я. — Помню, что он часто сажал меня на переднее сидение, хотя мама всегда была против. А папа знал, что меня укачивает, если я не смотрю на дорогу перед собой. Поэтому сзади чаще ездила недовольная мама.

— Давно его нет? — интересуется Илья, и в его голосе столько теплоты, что защитная стена внутри меня окончательно рушится.

Я киваю, чувствуя, как к горлу подкатывает ком горечи.

— Почти одиннадцать лет назад. Он работал на шахте в Кемерово…

Болезненные воспоминания, которые я так старательно запирала глубоко внутри, вырываются наружу. Я вдруг понимаю, что хочу выговориться. Даже не так, мне необходимо это сделать.

— Первого сентября он проводил меня во второй класс, хотя изначально не планировал. Решил пойти в последний момент, — я смотрю вдаль, но вижу не закат над полями, а тот солнечный день, когда папа в последний раз держал меня за руку. Я фантомно ощушаю его ладонь, шершавую от работы, но такую тёплую и надёжную. Как сейчас помню, что отец был в белой рубашке, которую мама гладила всё утро. До сих пор помню запах его любимого одеколона. — А потом он пошёл на работу во вторую смену. И в тот день… на шахте произошёл взрыв.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться с дрожью в голосе и жжением в глазах. Воспоминания оказываются такими яркими, словно всё случилось вчера.

— Бригаду отца отрезало от выхода. Когда их нашли... четверых уже не было в живых. В том числе и моего папы.

Я замолкаю, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. Я поспешно вытираю её, ругая себя за эту слабость. Но Илья смотрит на меня без осуждения, а наоборот, с таким пониманием, что мне становится легче дышать.

— Мне жаль. Извини, что заставил всё вспомнить, — искренне произносит он, и в его глазах я вижу настоящее сочувствие, не наигранное, не фальшивое. — А как ты попала в Москву?

— Когда организация, в которой работал отец, выплатила компенсацию, мама сразу же продала нашу квартиру. Она сказала, что больше не может жить в Кемерово, где всё напоминает ей о прошлой жизни, которой уже никогда не будет. Решила начать всё с чистого листа в Москве.

Я усмехаюсь, вспоминая, как мы с мамой ехали в поезде, и она обещала мне, что в столице нас ждёт новая счастливая жизнь. В какой-то степени она оказалась права. Но что-то важное мы всё-таки потеряли в этом стремлении к новому.

— Очень скоро она встретила Бориса, — продолжаю я, и в моём голосе нет горечи, только констатация факта. Я никогда не винила её за то, что она так быстро встретила другого мужчину. — Потом родилась Ася. И вот мы здесь, в Порошино, куда я никак не ожидала попасть.