Книга Ты под запретом, страница 52 – Лена Бонд

— Ася, иди в дом, — говорит он тоном, не терпящим возражений.

Аська бросает на меня встревоженный взгляд, и я ободряюще киваю ей, хотя внутри всё сжимается от предчувствия неприятного разговора. Она послушно скрывается за дверью, а я остаюсь один на один с отчимом, чувствуя, как возвращается напряжение, сковывая плечи и заставляя сердце биться чаще — но уже не от волнения, а от тревоги.

Борис скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, будто я совершила преступление.

— И что это сейчас было? — спрашивает он, и его тон не сулит ничего хорошего…

Взгляд Бориса прожигает насквозь, заставляет внутренности сжиматься от дурного предчувствия, но я не позволю себе выглядеть виноватой. Я не сделала ничего плохого.

— Что именно? — спрашиваю я, намеренно вздёрнув подбородок и скрестив руки на груди.

Борис кивает в сторону дороги, по которой только что уехал Илья.

— Кто вас привёз? — его голос звучит обманчиво спокойно, но я слишком хорошо знаю эти интонации. Так начинаются самые неприятные, самые унизительные разговоры.

Что-то глубоко внутри меня, какое-то первобытное чутьё, кричит, что я не должна говорить правду. Не должна произносить даже имени Ильи. Я обязана сохранить наше общение в тайне, как что-то глубоко личное, куда не должен вмешиваться никто, а тем более Борис. Интуиция буквально вопит об этом, и я в кое-то веки решаю послушаться.

— Просто местный парень, — беззаботно пожимаю плечами я. — Ася устала и не хотела идти пешком с пляжа, он предложил подвезти, мы согласились. Обычная вежливость, ничего особенного.

Последние слова я добавляю специально, чтобы обесценить ситуацию, сделать её незначительной. Но Борис продолжает смотреть на меня испытующим взглядом. Его глаза, холодные и пронзительные, словно сканируют меня, пытаясь определить, лгу я или нет.

— Чтобы больше ничего подобного не было, — категорично отрезает он, и в этих словах слышна не просьба и не пожелание, а самый настоящий приказ.

Во мне вспыхивает искра острого раздражения, которая мгновенно превращается в пламя. А вместе с ним наружу лезут злость, обида и протест. Всё смешивается в горячий комок, подкатывающий к горлу, и мне приходится сглотнуть, чтобы не задохнуться от этих эмоций.

— То есть, мне нельзя ни с кем общаться? — уточняю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё бурлит от негодования.

Борис делает шаг ко мне, и я непроизвольно отступаю назад.

— А о чём тебе общаться с местными босяками? — в его голосе слышится неприкрытое презрение. — Ты носишь мою фамилию. Ты Полина Аронова. Ты достойна большего.

Он поворачивается, собираясь зайти в дом, но я не могу просто так отступить. Этот разговор задевает что-то глубоко внутри меня, что-то важное, очень личное. Моё право быть собой. Право иметь свой собственный выбор.

— Я уже взрослая и сама могу решать, с кем мне общаться, а с кем нет, — парирую в ответ, пытаясь отстаивать своё «Я» в этой семье.

Борис медленно разворачивается и подходит ко мне вплотную, отчего в мои ноздри впивается тяжёлый и удушающий запах его одеколона. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде читается снисхождение, которое унижает больше, чем прямая грубость.

— Ты ещё такая юная, такая наивная, Полина, — мягко говорит он, и от этой мнимой мягкости мне становится не по себе. — Ты сама не понимаешь, что для тебя лучше. Для этого есть родители. Мы с твоей мамой уже пожили эту жизнь, и всегда можем подсказать тебе правильный путь.