Книга Дикие сердца, страница 71 – Джессика Питерсон

— Почему?

Я смотрю на свои колени и тереблю нитку на юбке.

— Я должна была догадаться, что мама что-то замышляет. Мне кажется, я должна была… не знаю… проверить или перепроверить список гостей или что-то в этом роде.

— Ты не знала, Молли.

— Но часть меня, наверное, знала. – Моя очередь сглотнуть. – Мама никогда не говорила о папе ничего хорошего. И я уверена, ты заметил, но у меня с отцом не было теплых отношений. Я думаю… может, я была так зла на всех, включая себя, что позволила всему этому произойти. Мне грустно, что папы нет. Но в основном я зла.

Это чертовски откровенное признание.

Пауза.

Затем Кэш говорит:

— Один раз психотерапевт сказал мне, что у некоторых людей грусть проявляется как злость.

Я смеюсь, чтобы не расплакаться.

— Ты ходил к психотерапевту?

— Конечно, ходил. Почему, по-твоему, я такой обаятельный, уравновешенный и эмоционально зрелый?

Я смеюсь снова, на этот раз искренне.

— В тебе столько сюрпризов, это точно.

— Можно задать вопрос? – говорит Кэш, перекладывая руку на руль. – Что произошло между тобой и Гарретом?

Я выдыхаю и откидываюсь на сиденье.

— Короче, мои родители развелись. Не потому, что кто-то изменил или что-то в этом роде. Но я думаю, мама была очень обижена, что папа не поехал за нами в Даллас. Он не выбрал ее, понимаешь? И он не выбрал меня. Они должны были делить опеку, но папа никогда не забирал меня на ранчо и почти не навещал.

— Это бы кому угодно разбило сердце.

Я сглатываю.

— Мне разбило, да.

— Мне жаль, Молли.

— Спасибо. – Я с трудом улыбаюсь. – Папа любил жизнь на ранчо, но мама очень тяжело ее переносила. Она говорила, что чувствует себя как на необитаемом острове. Думаю, ей не хватало семьи и друзей.

Кэш кивает:

— Это нормально. Ранчо не для всех. Нужно быть особенным человеком, чтобы выдержать такую жизнь.

— Она умоляла его переехать с нами в Даллас. Но, видимо, он слишком любил ранчо, чтобы его оставить. Мама говорит, что больше не злится, но иногда мне кажется, что она всегда будет ненавидеть папу за то, что он не последовал за ней. Какое-то время я тоже ненавидела его за это.

Кэш молчит, обдумывая услышанное. Мне нравится, что он не заполняет тишину пустыми разговорами о горе или отношениях. Чем Кэш точно не занимается, так это болтовней ни о чем.

— Вы с папой часто общались, когда ты была маленькой? – спрашивает он.

Я качаю головой.

— Иногда. Периодически он приезжал, обычно по делам. Водил меня ужинать или еще куда-нибудь, но на этом все. Я знаю, что мама не хотела, чтобы я ездила с ним на ранчо одна. Думаю, со временем… – Я пожимаю плечами. – Он, наверное, перестал пытаться. Кто знает? Но это меня бесило, и мама тоже была зла. Я ненавидела его, потому что она его ненавидела, понимаешь? Мне было жаль ее.

— Нелегко воспитывать ребенка в одиночку.

— Точно. Когда меня накрыли подростковые переживания, я, наверное, сорвалась. Перестала отвечать на папины звонки. Когда он приезжал, я отказывалась с ним разговаривать. Наши отношения так и не наладились.

— Это тяжело, – грубо говорит Кэш.

Я моргаю, из глаз льются слезы.

— Я очень об этом жалею. К тому времени, как я перешла в старшую школу, мы с папой стали чужими.

— Сколько тебе сейчас лет?

— Двадцать шесть. А что?

Кэш смотрит на меня.

— Гаррет перестал звонить тебе как раз в то время, когда взял под опеку меня и моих братьев. Не то чтобы это оправдание, но… да, мы его сильно занимали. Очень сильно.