Книга Изгой, страница 60 – Алиса Бодлер

Любопытных экспонатов двухсотлетней давности было полно и на полках высоких стеллажей, что подпирали могучие стены некогда популярного заведения. Стараясь держаться ближе к центру зала по необъяснимым для самого себя причинам, издалека я заметил аптекарские весы, целую коллекцию видов старинной упаковки лекарств в виде бутыльков, колбочек и баночек, что-то, напоминающее плевательницу, и даже гофрированную тубу, которая сначала показалась мне частью противогаза.

От скромного изучения торгового зала меня отвлек старческий, но все еще довольно бойкий голосок. Та, кому он принадлежал: должно быть, присутствовала за прилавком с самого начала, скрывая свой небольшой рост за деревянным остовом старинного кассового аппарата с выдающейся ручкой.

– Вы смотрите на то, что осталось от ингаляционной камеры Бодрийяра, голубчик. Через эту трубку в стеклянную кабину подавался целебный пар.

Я сделал несколько шагов вперед не из вежливости, а лишь из желания рассмотреть женщину ближе.

– Добрый день. Очень интересно! Простите, что не поздоровался, когда вошел, – своим менеджерским доброжелательным тоном выпалил я. – Честно говоря, я вас не заметил.

Весьма ухоженная старушка выглянула из-за кассы и странно улыбнулась мне. Она медленная подняла тяжелую столешницу, что служила выходом из-за прилавка, и направилась в центр зала. Туда, где я стоял не двигаясь, словно мои ботинки приросли к скрипучему деревянному полу.

Чем ближе бабушка подходила ко мне, тем сильнее я испытывал чувство тревоги, присущее моментам, когда ваша встреча со старым знакомым случается спустя много лет. Мадам, заведующую аптекой, я не мог знать по определению, однако ее черты лица теребили мою память, пытаясь извлечь с подкорки мозга образ, с которым я сталкивался всего раз в жизни.

И кроме как образом того человека назвать точно было нельзя, потому как в реальности его просто не существовало.

Когда женщина подошла ко мне вплотную, я утвердился в своих ощущениях – она была практически зеркальной, но женской версией старика Сэма.

Которым на самом деле являлся не кто иной, как загримированный актер давно сгоревшего театра – Джереми Оуэн.

– Ничего, голубчик, – чересчур ласково продолжила наш диалог пожилая постоялица. – К нам приходят редко. О громких приветствиях нашего доброго имени мы и забыли.

Где-то на уровне желудка заныла знакомая паника. Все было логично, ожидаемо, и я пришел сюда сам – но почему едкие чувства все равно пытались вырваться из меня наружу?

– Миссис Бодрийяр, я полагаю? – так же приторно вежливо, как и старушка, продолжил я. – Читал в интернете, что все это – именное наследие.

– По мужу – Оуэн… – с хитрой улыбкой отвечала мне собеседница. – Но вы абсолютно правы, голубчик, я предпочитаю наше великое имя. В конце концов, я – последняя, кто его носит. Недолго мне осталось, голубчик. Восемьдесят первый год идет.

– И что же… – заранее зная ответ, глуповато поинтересовался я. – У такого… исторического оплота совсем нет наследников?

Бабушка горько расхохоталась, качая головой. Я почувствовал себя неуютно.

– Есть, есть… Мой сын. Да только он тоже вздумал быть Оуэном, представляете? Его поколению старческие замашки чужды.

Теперь в том, что передо мной стояла мать Джереми, сомнений не оставалось.