Книга Изгой, страница 139 – Алиса Бодлер

Мучения Германа прерывались лишь редкими эпизодами помутнения сознания, в которых он замечал маленький силуэт на территории дома или сада, слышал стук в окно или детский смех. Впадая в беспамятство, он вновь пускался в поиски, давно безрезультатно завершенные и бесполезные.

Старенькая Мари, будучи преданной делу, которому посвятила целую жизнь, дом не покидала.

«Сэр, прошу вас… – плакала она, вновь застав хозяина в бреду. – Я принесу вам лекарство и сделаю все сама. Только примите!»

Но мужчина был непоколебим. Он ждал того часа, в который расплата за всю его жалкую, никчемную жизнь, наконец, придет, и то, что управляет всеми живыми существами выше, не в силах более наблюдать за вереницей грехов Бодрийяра, уничтожит его самым жестоким способом. Облегчать ожидание кары – в его мыслях – было нечестно.

Месяцы шли, и мысли о том, чтобы оборвать это тягучее забвение собственными руками, посещали ставшего чудовищем человека все чаще. Он пробовал сделать это далеко не единожды, но каждый раз в последний миг бессовестно трусил и делал шаг назад.

Подходящее время пришло в тот день, когда особняк сына посетила мать.

Впервые с тех пор как ребенок, ставший смыслом жизни своего дяди, навсегда испарился.

О помощи бывшую хозяйку попросила Мари. И, несмотря на то что Герман не был готов к собственной исповеди, нянька решила рассказать о происходящем Ангелине самостоятельно.

– Вы должны что-то сделать, мадам… – шептала старушка на пороге. – Богом клянусь, теперь этот дом становится чистилищем. И если не верите, прошу вас, посмотрите сами.

Миссис Бодрийяр, теперь пережившая не только смерть мужа-тирана и сына, но и единственного внука, лишилась каких-либо эмоций и переживаний. И, несмотря на то что ее руками не совершалось преступлений, сама она уже давно была таким же призраком во плоти, как и ее старший ребенок.

Как только женщины прошли к кладовой, на пороге теперь главной комнаты этого дома вырос домашний монстр. Волосы мужчины теперь не представляли собой эксцентричной косматой прически, а были скомканными, давно отросшими и беспорядочно свисали вниз. Лицо его было грязным и исхудавшим до неузнаваемости. Глаза, сплошь покрасневшие и воспаленные, светились опасностью.

– Уйди, – холодно и гулко приказала ему мать.

– Зачем вы пришли? – с гортанным рыком спрашивал ее последний отпрыск.

– Я сказала тебе уйти, – повторяла Лина.

Потратив пару мгновений на то, чтобы осмотреть двух женщин, что теперь доживали свой век в рукотворном кошмаре, Герман пугающе улыбнулся:

– Ну что ж. Проходите, мама.

Пропустив родительницу вперед, мужчина дотянулся до верхней полки в кладовой, где была припрятана веревка.

Достигнув точки невозврата, он хотел, чтобы женщина стала свидетелем того, как последняя производная их с Николасом уродливого союза будет уничтожена навсегда.

* * *

«Доктор Боулз:(глухо) И что же, ты полагаешь, что мать Германа желала сыну смерти?

Джереми:(слабо) Откуда мне знать? Я не был в ее голове.

Доктор Боулз:Но в голове ее сына – был? Джереми:Я располагаю его мыслями, это верно.

Доктор Боулз:(после паузы) Джереми, ты уверен, что не хочешь мне ничего больше рассказать?

Джереми:Да.

Доктор Боулз:Моя практика показывает, что когда пациенты твоей категории говорят вслух о самоубийстве как о чем-то вполне существенном, я должна обратить на это особое внимание.