Книга Изгой, страница 131 – Алиса Бодлер

Доктор Боулз:Джереми, давай ты мне расскажешь что-нибудь про Германа. Например, какие отношения у него были с матерью?

Джереми:(огрызаясь) С Ангелиной.

Доктор Боулз:(записывает) Да-да, верно. Как она к нему относилась в детстве?

Джереми:(уже тише) Он был ее любимцем. Я не помню точно, что было, но знаю, что она не хотела. Не хотела, чтобы отец его сломал.

Доктор Боулз:Ты говоришь о работе, которую он должен был делать?

Джереми:Да. Сейчас я анализирую то, что видел, и думаю, что это было желанием отца. Он хотел, чтобы бизнес процветал. Тогда эти медики росли как грибы после дождя. Эпидемии, загрязнения… Куда ни плюнь, все пытались лечить.

Доктор Боулз:Ты учился в университете по специальности «Историография, источниковедение и методы исторического исследования». Как я понимаю, это очень соприкасается с твоими интересами?

Джереми:Крутая у вас работа, док. Только и делаете, что подтверждаете очевидное, и деньги хорошие… Мне стоило пойти на медицинский.

Доктор Боулз:(молчание)

Доктор Боулз:Но давай все же вернемся к матери Германа. К Ангелине. Ты утверждаешь, что старший сын был для нее любимцем, однако, как я понимаю, его привлечению к преступной деятельности она препятствовать не смогла?

Джереми:Она вообще не знала, что такое «препятствовать». О чем вы? Суфражистки^[32] появились несколькими десятилетиями позже. Ноль прав, ноль воли к жизни.

Доктор Боулз:К моменту, когда Герман окончательно сепарировался от семьи, как она к нему относилась? Она приезжала к нему, как и обещала?

Джереми:Я не знаю. Еще не помню. Видел только одно – как она скандалила и била тарелки на кухне. Причем, Реймонд был где-то рядом. Отвратительная сцена. Стареющая женщина и ее беспомощный, запоздалый гнев.

Доктор Боулз:Я буду рада послушать».

* * *

Траурный цвет платья матери отнюдь не сочетался с ее багровеющим от гнева лицом.

– Я знала, что мрак исходит от тебя! – истошно кричала она. Ее тело было таким хрупким, что, того и гляди, норовило сломаться под напором истерики. – Но и подумать не могла, что ты мог совершить преступление против семьи!

– Это не было моей виной, мама… – Герман оборонительно выставлял руки вперед, пытаясь уклониться от ее гнева. – Вы должны понимать…

– Нет, это твоя вина, и точка! – голос Ангелины мешался с плачем. – И ты не сказал, молчал все это время! А что, если бы я не встретила Вла-дана и Валентина в городе?! Что, если бы твоя причастность к трагедии так и осталась в тайне?! Как ты собирался с этим жить?!

– Мою жизнь и без того нельзя назвать сладкой, – кривился мужчина, чувствуя подступающую злость. – Будто вы не знаете, что со мной сотворил отец. Будто не у вас все это время были закрыты глаза!

– Не смей говорить о нем так! – Лина разбила уже третью по счету тарелку, что есть силы запуская ее в сторону сына. Но тот был значительно выше и ловче, а потому успевал уклоняться. – Твой отец, как сейчас я вижу, был прав. Ты – чудовище в человеческом облике! Твоими руками была пролита их кровь!

– Вы говорите о своей боли, но не думаете, каково мне! – часто дыша, отвечал сын. – Вы не трудились узнать, что у меня внутри, и сейчас совершенно не пытаетесь! Вас заботит судьба Валериана, кого угодно, но не моя! Трагедия случилась не только для вас, мама! Это – наша общая боль. И как вы смеете думать, что я мог намеренно так поступить?! Как вы можете!