Холодок пробежал по коже. «Воспоминания» о последних видениях начинали переплетаться с моими ощущениями от кошмаров, в которых Герман представал в роли так называемого «карающего критика». В голове еще был жив страх его скорого наступления. Я бегал по лестнице и то и дело скрипел этой злополучной седьмой ступенькой.
Случалось ли это и с тобой, Реймонд?
На страницах вновь появились хаотичные завитушки.
«Сегодня я вновь видел дядюшку ночью. На этот раз он стоял в дверном проеме и смотрел на меня этим пустым, страшным взглядом. Я все рассказал Мари. Она поведала мне, что Герман страдает от сонной болезни, потому что скоро наступит весна. Как только потеплеет – все это обязательно пройдет. А пока буду закрывать дверь ночью на ключ».
Чтение давалось мне все сложнее и сложнее. Свеча почти догорела, и я с большим облегчением наконец включил лампу над зеркалом. Обилие света давало мне шанс вынырнуть из липкого и горького повествования мальчика хотя бы ненадолго.
«Этой ночью запертая дверь остановила дядю, но все сработало не так, как говорила Мари. Он начал дергать за ручку и ломиться ко мне. До утра я сидел под одеялом. Как хорошо, что со мной был Сэм».
Следующий абзац располагался практически вплотную к предыдущему.
«Дневник, сегодня я услышал, что в этом состоянии Герман разговаривает. Я не смог разобрать ни слова – он говорил монотонно, повторяя одно и то же. Теперь он приходит ко мне каждую ночь и что-то бормочет под дверью. Боже, скорее бы наступила весна».
Соседний лист был столь же хрупким, что и страница с записью про родителей. На сей раз Реймонд полностью закрасил бумагу чернилами. Мой ужас увеличивался в геометрической прогрессии, но остановиться было невозможно.
«Сейчас май, но ничего не изменилось, а стало только хуже. Мари ничего не может сделать и лишь жалеет меня, а ведь жалость – это самое отвратительное чувство, как говорил мой папа. Теперь он говорит намного громче, и я могу разобрать отдельные слова. Я хочу записывать их сюда для того, чтобы меньше бояться».
Я понял, что дошел до середины журнала. Именно здесь в прошлый раз открывал дневник Доктор Константин, но фразы, записанные размашистым почерком и окруженные завитками, теперь обрели смысл. Почерк Рея действительно менялся в размерах и выглядел практически неразборчиво. Мне пришлось напрягать зрение для того, чтобы разобрать слова. Скорее всего, эти записи он, действительно, делал в ночи.
«Он говорит: я его слышу, я его вижу, я ему отомщу».
Ниже была приписка, которая описывала не происходящее, но чувства мальчика.
«Он повторяет это каждый раз, пока я не закричу. Возможно, они были правы. Он виноват. Теперь я это понимаю, но уже поздно».
Я вдохнул поглубже. Оставалась всего пара исписанных страниц. После – шли абсолютно пустые.
«Привет, дневник. Совсем скоро мой тринадцатый день рождения, у меня есть хорошие новости – я нашел способ справляться с недугом дядюшки. Я играю с ним в прятки! В этом доме так много мест, в которых я могу спрятаться, но никто и никогда не найдет меня, пока я сам этого не захочу! Как только он начинает бродить, я сразу бегу в укрытие. Он не находит меня в комнате и уходит. Сегодня побегу в еще одно место и расскажу, что из этого вышло! Пока!»
Далее мальчикоставлял себе напоминалки о местах для пряток и давал им характеристики.
