Книга Тебя никто не пощадит, страница 80 – Майарана Мистеру

— Воды! — кричала она, срывая голос. — Холодной воды! Лекаря! Кто-нибудь, лекаря сюда!

Мардин рыдала, запрокинув голову, и её всхлипы переходили в мокрый, булькающий вой.

Я аккуратно расправила юбку. Опустила подол. Вернулась на своё место и села.

— Что стоишь?! — рявкнула Виллария на Кору. — Беги за водой! Холодной! Живо!

Кора вскочила и бросилась в дом. Её руки тряслись.

Ренита причитала. Иветта хлопала глазами. Лоренна застыла с чашкой в руке, забыв поставить.

Я пила чай.

Лекарь приедет минимум через час. Может, через два. Дорога из города длинная. Шрамы останутся. Я знала наверняка, потому что мои шрамы от того же самого кипятка, на тех же самых местах, остались на всю мою недолгую жизнь.

Ни один лекарь, ни одна мазь. Кипяток, выплеснутый в лицо с близкого расстояния, прожигает кожу до мяса, особенно когда первая помощь опаздывает.

Я сделала ещё один глоток и посмотрела на Кору, вернувшуюся с ведром воды. Наши глаза встретились. В её взгляде был ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который попал ровно туда, куда метил, но поразил совершенно другую цель.

Я отвела глаза. Поставила чашку на блюдце.

Со стороны сада, от оранжереи, долетел далёкий счастливый крик Роэлза, нашедшего, судя по всему, змеиное гнездо.

Лекарь приехал через полтора часа.

К этому моменту Мардин перенесли в её комнату, уложили на кровать и накрыли мокрыми полотенцами, которые меняли каждые десять минут.

Виллария сидела рядом с дочерью, и её лицо, обычно безупречно контролируемое, превратилось в маску, которую я видела впервые. Глаза на мокром месте, подбородок дрожит, пальцы, судорожно перебирают край простыни. Она выглядела постаревшей на десять лет.

Когда это случилось со мной, она даже в комнату не входила.

Лекарь, сухой человек с аккуратной бородкой и потёртым чемоданом долго осматривал ожоги, трогая кожу специальным инструментом, похожим на тонкую лопатку. Мардин стонала сквозь зубы при каждом прикосновении, и Виллария, стоявшая за его плечом, вздрагивала каждый раз синхронно, будто боль передавалась ей по воздуху.

Я стояла у двери. Меня позвала Виллария, точнее, крикнула прислуге, чтобы «все были здесь», и я послушно пришла, встала у косяка и молчала.

— Ожоги второй и третьей степени, — сказал лекарь, выпрямляясь. Его голос был ровным, профессиональным, без эмоций. — Левая щека, височная область, шея до ключицы. Самые глубокие повреждения здесь, — он указал на участок под скулой, — и здесь, на шее. Кипяток попал с близкого расстояния, обширная площадь, и первая помощь запоздала. Кожа прогорела до нижних слоев.

— Что это значит? — спросила Виллария. Её голос был хриплым, чужим.

Лекарь помолчал. Снял очки, протёр их, надел обратно.

— Я наложу повязки с лечебной мазью. Это уменьшит воспаление. Менять дважды в день. Через неделю станет понятнее, как заживает. — Он сделал паузу. — Рубцы останутся. На щеке и шее точно. Глубина повреждений слишком серьёзная.

Виллария зажала рот ладонью.

— Вы... вы уверены?

— Я уверен, леди Дэбрандэ. Мне жаль.

Мардин лежала с закрытыми глазами. По её здоровой правой щеке медленно текла слеза, крупная, прозрачная, и впитывалась в подушку.

Лекарь наложил повязки, оставил мази и инструкции, получил плату и уехал. Виллария проводила его до дверей, потом вернулась в комнату дочери и закрыла дверь.