Книга Тебя никто не пощадит, страница 50 – Майарана Мистеру

Дед стоял у камина. Спиной ко мне, опираясь рукой о каминную полку.

Диваль Клэйборн. Даже со спины он выглядел так, как я его помнила: высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которую ни возраст, ни отставка выбить просто были не способны. Седые, коротко стриженные волосы, мощная шея, прямая спина. Ему было за шестьдесят, но он всё ещё казался человеком, способным согнуть подкову голыми руками.

Он повернулся.

Его лицо было загорелым, обветренным, изборождённым глубокими морщинами, в которых угадывались годы степного солнца и военных походов. Тяжёлая, квадратная челюсть. Густые седые брови, из-под которых смотрели серо-голубые глаза, холодные, настороженные и абсолютно непроницаемые.

Он рассматривал меня молча. Долго. Будто я была незнакомкой, пришедшей без приглашения. Словно прикидывая, чего от меня ждать. На его лице не отразилось ни радости, ни тепла, ни даже раздражения.

— Элея, — произнёс он наконец. Его голос был глубоким и хрипловатым. — Давно ты здесь не появлялась.

— Давно, — ответила я, и мой голос предательски дрогнул на последнем слове.

— Восемь лет, — сказал он ровно. — Садись.

Я села в кресло напротив камина. Он остался стоять, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. Между нами лежали два метра ковра и восемь лет молчания, и ни то, ни другое преодолеть было просто невозможно.

Я открыла рот, чтобы начать заранее подготовленную речь, спокойную, взвешенную, с правильными словами в правильном порядке. Про Вилларию. Про перехваченные письма. Про то, как мне внушали, что он обо мне забыл.

Вместо этого у меня задрожали губы.

Подготовленные слова рассыпались, как карточный домик, и из-под них полезло то, что я прятала так глубоко, что сама забыла, где оно лежит. Я прикусила нижнюю губу, зажмурилась, и горячая, злая слеза скатилась по щеке.

Дед шагнул вперёд. Одно мгновение его лицо было каменным, в следующее оно изменилось. Будто кто-то провернул ключ в замке, и за тяжёлой, запертой дверью обнаружилось то, что он прятал, вероятно, все эти восемь лет. Тревога, живая и острая, мгновенно состарившая его ещё на пять лет.

— Что случилось? — спросил он, и его голос изменился, стал жёстче, требовательнее, голос командира, привыкшего получать ответы быстро и чётко.

— Ничего, — я сглотнула и подняла на него мокрые глаза. — Ничего плохого. Просто… я очень давно хотела вас увидеть. Но всё время боялась, что вы откажете.

— Откажу? — он повторил это слово так, будто оно было на чужом языке и он пытался разобрать его значение.

— Мне говорили, что я вам… что вам всё равно. Что вы устали от обязательств и…

Я не договорила.

Дед сделал два шага, наклонился и обхватил меня руками. Его объятие было совершенно непохоже на всё, к чему я привыкла. Грубое, сильное, неловкое, объятие человека, который делает это крайне редко и оттого вкладывает в каждый раз слишком много. Его широкие ладони легли мне на спину, и от него пахло дымом, лошадиным потом и сухой кожей, запахом поместья, в котором прошло моё раннее детство.

— Внученька моя, — произнёс он хрипло, и его голос, только что бывший жёстким и требовательным, вдруг треснул на последнем слоге.

Я вцепилась в его сюртук и уткнулась лицом ему в грудь. Стиснула зубы, давя рвущийся наружу всхлип. Он прижимал меня к себе так крепко, что было трудно дышать, и от этого становилось легче, как бы нелепо это ни звучало.