Книга Тебя никто не пощадит, страница 22 – Майарана Мистеру

— Личная переписка, Мардин.

— С кем это ты переписываешься? С Морванами? — в её голосе зазвенело подозрение. Мардин терпеть не могла, когда у кого-то, а особенно у меня, появлялось что-то, к чему она не имела доступа. Чужие секреты раздражали её, как закрытая дверь раздражает ребёнка, привыкшего ходить по дому без спроса.

— С Кассией Морван, да, — ответила я спокойно, убирая записку в поясную сумку. — Мы столкнулись на ярмарке.

— И что ей нужно?

Я повернулась к сестре. Медленно, без спешки. Посмотрела ей в глаза и улыбнулась кроткой улыбкой, которую она привыкла видеть на моём лице.

— Мардин, разве Виллария учила тебя читать чужие письма? Мне казалось, воспитанная девушка из хорошего дома просто не может себе позволить такого поведения.

Мардин вспыхнула. Румянец пополз от шеи к скулам, и на секунду в её глазах мелькнула злость, которую она обычно прятала за ухмылками и колкостями. Я попала в больное место. Виллария из кожи вон лезла, чтобы Мардин воспринимали в обществе как равную, а любой намёк на дурные манеры бил по самому фундаменту этой хрупкой конструкции.

— Я просто спросила, — процедила она, дёрнув подбородком.

— Конечно, — мягко согласилась я и повернулась к Норе. — Передай леди Кассии, что я буду. Благодарю.

Нора кивнула, снова присела в реверансе и быстро зашагала по дорожке к воротам. Я проводила её взглядом, потом сжала кошель, который она передала вместе с запиской.

Мардин уже поднималась по ступеням крыльца, демонстративно прямая, зло стуча каблуками. У самой двери она обернулась.

— Мать, кстати, запретила тебе общаться с Морванами. Ты забыла?

— Мне было тринадцать, Мардин. С тех пор много воды утекло.

Она фыркнула, скрылась в доме, и дверь за ней закрылась с хлопком.

Я осталась стоять на крыльце, сжимая в руке кошель с монетами. Солнце уже клонилось к западу, бросая длинные тени от яблонь через двор. До заката оставалось часа три.

Три часа, чтобы переодеться, оседлать Астру и доехать до ручья. Три часа, чтобы придумать, что сказать человеку, перед которым я виновата так глубоко, что никакие монеты этого не исправят.

За ужином Виллария взялась за Роэлза с первой же перемены блюд.

Началось с того, что брат неправильно держал нож. Вернее, держал он его так, как держат ножи почти все восьмилетние мальчишки на свете, в кулаке, потому что маленькая ладонь ещё физически не может обхватить тяжёлую серебряную рукоять тем изящным захватом, который Виллария считала единственно допустимым.

— Роэлз, сколько раз я должна повторять? — голос мачехи резал воздух, как нож с зубцами. Со скрипом. — Указательный палец вдоль обуха. Мизинец на ребре рукояти. Ты держишь столовый прибор, как крестьянин лопату.

Роэлз покраснел и попытался перехватить нож. Его короткие пальцы разъехались по серебру, и нож со звоном упал на тарелку, забрызгав скатерть подливкой. Брат вжал голову в плечи, и на его глазах мгновенно выступили слёзы.

— Боже мой, — процедила Виллария, откинувшись на спинку стула. — Это просто позор. Тебе восемь лет, Роэлз. Через два года ты начнёшь сопровождать отца на официальных обедах. Через четыре, на приёмах. И ты будешь сидеть за столом с людьми, которые по одной манере держать приборы определят, стоит ли иметь с тобой дело. Или ты хочешь, чтобы вся столица знала, что наследник Дэбрандэ ест, как свинопас?