Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 73 – Екатерина Ферез

Помню, что говорил и говорил, а потом плакал у Лана на плече. Уснул и видел свой собственный сон, впервые за долгое время. Мне снились собаки, потому я в этом так уверен.

Утром я проснулся раньше Юнге и смотрел, как он спит. Глаза его беспокойно метались под темными веками, на высоком лбу выступили капли пота. Губы были совсем сухие и бледные, с запекшейся капелькой крови, застывшей в трещине. Тогда я впервые заметил желтые пятна у него на пальцах, но не придал этому значения. Он проснулся и сразу же улыбнулся своей обычной легкой улыбкой, на которую непременно хотелось ответить.

— Мне стоит поспешить, — сказал он, — нехорошо, если меня тут застанут в таком виде.

— Ты вернешься? Ночью?

— Конечно, Рем.

Сразу после завтрака я отправился на псарню и провел там весь день до заката.

Первое время Юнге приходил ко мне почти каждую ночь, но постепенно его визиты становились все реже.

— У меня и своя жизнь есть, Рем, — однажды проворчал он в ответ на мой упрек.

К тому моменту я уже подозревал, что это за «своя жизнь», и имел на сей счет мнение. Его зубы заметно пожелтели, пятна на пальцах становились все темнее, а въевшийся в кожу запах уже не удавалось перебить никакими духами.

— Лан, прекрати, — сказал я, — Прошу тебя, как друга, прекрати. Это слишком опасно и слишком отвратительно.

— О чем ты говоришь? — спросил он так резко, что стало ясно — он прекрасно понял, о чем я говорю.

— Если тебя поймают, даже я не смогу защитить тебя. Проклятие, Лан, ты же знаешь, что это за пакость! Мерзость! Зачем тебе это?

— Я отвечу, и мы больше не станем обсуждать эту тему, — сказал он, — Эта пакость — единственная вещь на свете, которая помогает мне хоть на какое-то время не быть людвиком. Уверен, ты понимаешь меня, Рем.

Я молча кивнул, и мы больше никогда не говорили о гроттенском табаке.

Через год ко дню моего рождения вернулся Мэлли. Загорелый, насквозь пропахший кислым северным вином и переполненный непристойными песенками, казарменными байками и историями о собственных ратных подвигах, большая часть которых была очевидной выдумкой, но его это ничуть не смущало. Разумеется, к вечеру он напился и требовал от меня обещание, что не отошлю его обратно в гарнизон. Я был рад его видеть, понял, что скучал, но думал только о том, что, когда останусь один порежу руку или лучше ногу, чтобы Юнге не заметил. Мой проницательный наставник застал меня со спущенными штанами и ножом в руке. Тогда я не успел навредить себе, но позже, когда Юнге покинул меня, еще несколько раз прибегал к этому постыдному способу справиться с отчаянием. Удивительно, но эта отвратительная привычка, прежде чем я смог наконец оставить ее, принесла мне нечаянную свободу. Я сильно порезал руку в тот день, когда Юнге приговорили к смерти за торговлю гроттенским табаком, в чем он был, без сомнения, виновен. Моя мать заметила проступившую кровь на рукаве. Она была очень зла. Наверное, никогда прежде так не злилась. От злости даже не могла придумать, как наказать меня, потому просто запретила делать что-то подобное. И тогда я обнаружил, что ее приказ больше не действует на меня, как прежде. Ее сила ослабла. Мне потребовалось несколько лет, чтобы полностью освободиться от ее власти, но начало было положено именно тогда.