Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 72 – Екатерина Ферез

— Хорошо, Рем. Ты не против, я заберусь на кровать? Пол тут ледяной.

Не дожидаясь разрешения, он уселся напротив меня, скрестив ноги.

— Ну и обстановка… Сразу видно, что жила тут старушка. И как тебя только угораздило поселиться в таком неуютном месте?

— Не знаю, — буркнул я, пытаясь понять нравиться ли мне этот новый Юнге.

Он продолжил болтать, спрашивал меня о разных пустяках, и я не заметил, как втянулся в разговор, который сам собой, как обычно, привел нас к обсуждению моих собак. Я вспомнил, что белая сука уже месяца три как ощенилась. Расстроился из-за того, что не видел этого и не знаю, как все прошло, кроме того, что щенков четверо и все здоровы.

— Утром пойдем на псарню, — сказал я, — Эти каранята, если их сразу не приучить, потом дичатся и возни всем прибавится. Лучше меня с ними никто не совладает. Эти же дураки лари их до ужаса бояться, даже маленьких.

— Хорошо, пойдем, — ответил Юнге, — Но должен признаться, что я тоже немного побаиваюсь твоих каранских волков. Опасные они звери, хоть и притворяются собаками.

Я похолодел и спросил его с вызовом:

— А меня ты не боишься? Ты ведь знаешь, что я такое… Лан.

— Нет, — ответил Юнге невозмутимо, — А ты меня не боишься? Ты ведь на самом деле не знаешь, что я такое, Рем.

— Людвик…

Тогда я впервые задумался о том, что никто во Дворцах Лари не знает, что же это значит на самом деле. Титул, должность, звание… Мы все считали его чем-то вроде колдуна-врачевателя, чуть более толкового и экзотичного, чем те, что орудуют иглами или горячими камнями, ставят пиявок, заговаривают боль, пускают кровь и поят горькими настойками. Вокруг него всегда был этот особый ореол недосказанности, загадки, которую мы на самом деле боялись разгадать. Сейчас я понимаю, что он сам приложил немало усилий для того, чтобы все так и оставалось.

— Я покажу тебе, что это значит, — сказал Юнге и задернул занавес балдахина, отделяя нас от окна, дребезжащего под ударами ветра. Потом закрыл камин и оленью голову. Оставил только небольшую щель, сквозь которую падал отблеск свечей.

— Сними рубашку.

Я молча повиновался, чувствуя, как ускоряется сердце. Юнге посмотрел на меня так ласково, словно по щеке погладил. На мгновение его взгляд задержался на цепочке старых и свежих порезов на моих руках.

— Есть ведь еще? — спросил он.

— Да, здесь, — ответил я, касаясь той части бедер, где уже заживали такие же раны, — Хочешь посмотреть?

— Нет.

Он глубоко вздохнул и быстро, почти неуловимо, несколько раз коснулся моего тела, двигаясь снизу вверх. В каждой точке немедленно вспыхивало пламя. Тепло распускалось внутри меня и становилось все жарче и жарче, и я подумал, что горю. Огненная волна прошла вдоль позвоночника и, достигнув головы, остановилась, и наконец рассеялась по всему телу тысячами пылающих искр. Юнге взял меня за руки и посмотрел прямо в глаза. Его зрачки расширились, уверен, и мои тоже.

То, что произошло дальше, я не могу описать словами. Он был прав, можно только показать, что такое людвик, рассказать невозможно. То, что он сделал со мной… Заново собрал сломанное. В моей непроглядной темноте, в хаосе моего безумного отчаяния, он звучал, как камертон. И постепенно из отвратительной какофонии возникла простая стройная мелодия. Она становилась все прозрачнее и чище, сильнее и громче, пока на краткий миг не вобрала в себя все без остатка. Отпечаток этой мелодии хранится во мне до сих пор. Как это можно объяснить? Из чего был сделан этот камертон? Из сочувствия? Сострадания? Из любви?