Книга Проклятие рода Прутяну, страница 52 – Лизавета Мягчило

Любопытство гнало вперед, скакало по ступеням, создавая невероятный грохот. Отец смолчал, закинул на плечо арбалет и велел ступать следом. Уже тогда мне подумалось, что все происходящее абсурдно – вот мы пробираемся через густой лес, ярко светит луна, а отец все говорит непонятное, рассуждает: “В нашем городе третий мужик пропал. Все думают, что уехал он, как и те, другие. Мол, записка на столе, прощание с детьми… Но я-то знаю, не дремлет зло…” Он вывел меня к небольшому лесному озеру. Холодно, зябко, ветер больно бросает волосы в глаза. Впору плакать навзрыд. Я тогда подумала, что это худший мой день рождения, вот уж угодил папа… Но когда я увидела их… Мужчина лежал в объятиях полуобнаженной девы. Как же она была красива… Волосы, что живой огонь, глаза – янтари, и как же ласково она на него глядела. Мне еще подумалось, что красивее любви я не видела. А отец-то вскинул заряженный арбалет и в нее выстрелил. Аккурат в голову.

Помню свист болта, помню, как едва уловимо для глаза он рассек воздух. В мыслях я уже ее похоронила, а от отца отреклась и назвала безумным. Только в мыслях. Взгляд девушки резво дернулся, натыкаясь на нас, и она перехватила болт на лету. Удлинились когти, полыхнули огнем глаза. И тут ее шея потянулась вверх. Затрещали кости, вывернулись руки, потянуло вдлинь лицо, обращая клювом. Она заклекотала, неловко подпрыгнула на все еще человеческих ногах и взмыла в воздух, оставляя ошарашенного мужика распластанным по земле без портков. Меня тогда рвало. Долго, прямо на кусты дикой лаванды. А отец держал волосы, говорил о Пажуре – демонической птице. Говорил и вздыхал, мол, не самое страшное отродье, которое я в жизни своей увижу».

Вчитываясь в строки, Тсера не заметила, как скрипнул стул с интересом потянувшегося к ней Больдо, как недовольно поджала нежные губы Эйш, устраивая свои пальцы на изгибе его локтя.

— А вы, говорите, местный?

— Можно сказать и так, с Братишором я практически сросся плотью…

Тихий шелест переворачиваемой страницы, стук сердца в ушах. Она не понимала. Не понимала, что сейчас держала в руках, как вообще можно писать такую чушь. Что же происходило в их семействе, быть может, веками они наследовали душевную болезнь? Общее безумие, заставляющее лихорадочно пылающий мозг видеть необъяснимые ужасы. Быть может, именно это заставило Дайчию уйти из жизни?

Взгляд вцепился в новую дату, заскользил по строчкам:

«18 декабря 1998 года.

Моя жизнь напоминает ночной кошмар. Когда другие веселятся на вечеринках, распивая коктейли, когда мои бывшие одноклассницы уезжают в университеты и заводят семьи, я остаюсь при отце. С утра до ночи: арбалет, ножи и воняющие плесенью хрупкие фолианты. На моих огрубевших пальцах мозоли, я давно забыла, что такое женственность, меня прекратили радовать комплименты, я не завожу знакомств.

Потому что долг превыше всего, потому что семья – оплот надежности, мы – последний оплот надежды и защиты для этого проклятого города. Братишор травит меня, он раскинул свои паучьи улицы-сети и не хочет отпускать. Я могла бы сбежать, сесть в машину, написать прощальную записку и больше никогда сюда не возвращаться. Но тогда отец примется за нее… Лукреция слишком светлая, слишком нежная и наивная. Она не должна ничего знать, не должна жить такой жизнью. Когда ей исполнилось восемнадцать, я стояла на коленях перед отцом, умоляла его, клялась, что продолжу семейное дело. Я смогу все, лишь бы не она… Тогда он брезгливо скривил губы и швырнул мне дневник, заявил, что я даже историю нашей семьи вести не способна, о какой ответственной работе пойдет речь.