Книга Проклятие рода Прутяну, страница 55 – Лизавета Мягчило

Тсера не обратила внимания на то, как процокали каблучки подруги по полу из глины, как неожиданно оживился выжидательно замерший до этого момента Больдо.

Не веря собственным глазам, Копош моргнула. Раз, другой, вернулась к перечитыванию строчки с именем собственной матери. Она помнила странный чернильный шрам у ее ключиц. Мама всегда озадаченно рассматривала его в зеркале, словно видела в первый раз, стоило Тсере напомнить о нем.

Что же происходило в этом доме?

Волоски у виска заволновались от чужого выдоха, Копош вздрогнула, медленно поворачивая голову. Больдо передвинул к ней свой стул, а она даже не услышала этого движения. Опершись локтем о столешницу, он тянулся к дневнику в руках Тсеры и с интересом вчитывался в строки, а когда она его захлопнула – заговорил. Так и не отодвинувшись, почти касаясь кончиком носа ее виска. По телу пробежал табун ледяных мурашек, Копош повернула голову.

— А ты веришь в чудовищ, Тсера? Что скажешь об этих записях? – Больдо неожиданно перешел на «ты», опуская голос до мягкого, стелющегося по коже шепота.

Ответ застрял комом где-то посреди горла, Тсера судорожно втянула воздух через приоткрытые губы.

Верила ли она в то, что читала? Нет. Она была растеряна, совершенно сбита с толку, варилась в одиночестве, в собственном липком ужасе, не понимая, что происходит.

— Дайчия была безумна? – Вопрос был едва слышен за гомоном оживившихся посетителей. Новостные сводки закончились, и теперь все возбужденно обсуждали происходящее. Зазвенели столовые приборы в чужих руках.

Больдо не ответил. Полупрозрачные голубые радужки скрылись за расширенными черными зрачками, уголки губ приподнялись в понимающей улыбке. Взгляд мужчины скользнул ниже, опустился по переносице Тсеры к губам, она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. Замерла, боясь спугнуть ответ. Так отчаянно нуждаясь в истине, способной содрать с нее мерзкую пленку ужаса. Копош позволила бы ему что угодно, лишь бы он не молчал, лишь бы убедил ее, что она права, лишь бы рассмеялся, назвал все эти записи детской забавой ее давно умерших предков. Пальцы на корешке дневника задрожали, и Больдо, не глядя, накрыл их своими, огладил выпирающие косточки.

— Она была странной женщиной. Знаешь, Тсера, да. Возможно, она была безумной. Возможно, она видела то, что другим было не дано узреть. И это свело ее с ума.

Тсера нахмурилась, когда его пальцы соскользнули с ее руки и совершенно нахально поднялись к линии челюсти, застыли совсем близко от кожи. Невесомым поглаживающим движением он двинулся к виску, а затем решился: зарылся рукой в волосы, холодными подушечками обжег затылок, притягивая ее к себе. И Тсере полагалось бы неловко засмеяться, вывернуться, выскользнуть, ощущая себя смущенной и польщенной подобным вниманием одновременно. А она не могла. Физически не могла шевельнуться, разорвать зрительный контакт. Кровь гулко шумела в ушах, отдавалась пульсацией там, где Больдо касался ее кожи. Он словно понял это, считал. За мгновение до того, как он потянулся к ее губам, улыбка стала самодовольной, ликующей.

От тяжелого запаха древесины закружилась голова. Тсера почти поддалась слабости, почти прикрыла глаза с обреченной неизбежностью. Его близость разрывала на куски… Такая щемящая тоска, такой голод – помутнение. Нет, не так. Наваждение.