Книга Развода не будет! Мандаринка для генерала, страница 3 – Злата Загорская

Я вышла в коридор. Стылый Дол оправдывал свое название. Коридор встретил меня могильной тишиной и запахом сырости. Сквозняк здесь был такой, что пламя свечи, которую я прихватила с собой (спички нашлись на каминной полке, слава богу), плясало как бешеное.

Я провела рукой по стене. Камень ледяной, влажный.

— Плесени нет, уже хорошо, — прокомментировала я в пустоту. — Но швы кладки выветрились. Утепления ноль.

Я спускалась по широкой лестнице, перила которой были покрыты слоем пыли. Дом был огромен и пуст. Портреты каких-то суровых мужиков в мундирах (видимо, предки моего мужа) смотрели на меня с осуждением. Мебель была накрыта серыми чехлами, создавая удручающе унылую картину.

Внизу, в холле, ситуация была еще хуже. Огромные входные двери имели щели толщиной в палец. Ветер надул через них на паркет маленький сугроб.

— Тепловая завеса отсутствует, тамбур не работает, — фиксировала я. — Кто так строит на Севере? Идиоты.

Я уже собиралась свернуть налево, откуда тянуло запахом гари и вареной капусты (кухня!), как вдруг заметила странную дверь в конце правого крыла. Она отличалась от остальных. Двойная, стеклянная, с арочным сводом. Стекла были мутными от грязи и морозных узоров.

Сердце агронома пропустило удар. Стеклянная дверь в доме девятнадцатого века (или какой тут год?) могла вести только в одно место.

Я забыла про голод. Я подошла к двери и с усилием, навалившись плечом, толкнула створку. Петли жалобно взвизгнули, осыпав меня ржавчиной.

Я шагнула внутрь и замерла. Это был Зимний сад. Точнее, его труп.

Помещение было вытянутым, с высоким стеклянным потолком, через который сейчас едва пробивался серый дневной свет. Половина стекол была разбита и заколочена досками, сквозь которые весело сыпал снег. Здесь было лишь немного теплее, чем на улице, видимо, одна стена примыкала к кухне или печной трубе.

Вокруг царила разруха. Разбитые глиняные горшки, перевернутые кадки, сухие, скрюченные стебли некогда роскошных пальм и фикусов. Всё было мертво. Земля в горшках превратилась в камень.

— Варвары, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Для меня, человека, который мог заплакать над сломанной веткой яблони, это зрелище было страшнее любого фильма ужасов. — Загубить такую коллекцию...

Я медленно шла между рядами мертвых растений. Вот это был, кажется, лавр. А это олеандр. Всё вымерзло. Я пнула носком ботинка пустую лейку. Звон эхом разлетелся под куполом.

В самом дальнем углу, там, где стена была теплой на ощупь (видимо, за ней проходил дымоход кухни), стояла огромная, треснувшая деревянная кадка. В ней торчало что-то корявое, колючее и на вид совершенно безнадежное. Куст высотой мне по плечо. Листьев почти не осталось, ветки серые, сухие.

Но что-то меня остановило. Я подошла ближе. Это был цитрус. Дикий, старый, заброшенный. Я сняла перчатку (которую нашла в кармане жакета) и коснулась ветки. Кора была грубой. Я подцепила ногтем верхний слой. Под серым налетом смерти тускло блеснула зеленая полоска камбия.

— Живой... — прошептала я, не веря своим глазам.

Дерево спало. Оно ушло в глубокий анабиоз, спасаясь от холода, сбросило листву, замедлило все процессы, но оно было живо. Корни, укрытые в огромном объеме земли в кадке, не промерзли до конца благодаря близости к теплой стене.