Книга Великосветское убийство, страница 108 – Елизавета Берестова

Следующая закладка с жирным восклицательным знаком подводила к кульминации событий.

Она была совершенно спокойна и отстранённо-холодна всю церемонию, — писал Сюро, — её белоснежные одежды лишь подчёркивали необычайную красоту. Гроб усопшего стоял на возвышении, а портрет барона, на нём он выглядел ещё полным сил импозантным мужчиной, окружали букеты из белых лилий. От благовоний начинало ощутимо мутить. Я поправил траурную, белую же, повязку на руке и заставил себя приблизиться, дабы выразить соболезнование. Вся наша миссия получила приглашения на тончайшей рисовой бумаге. Белоснежный цвет бумаги указывал, что господин Фань ещё не перешагнул свой восьмидесятилетний рубеж. В этом случае бумага была бы розовая. Вот уж не думал, что все теоретические культурные сведения о Делящей небо, коими во множестве была заполнена моя голова, окажутся полезными. Мне пришлось консультировать соотечественников, как именно подобает вести себя на похоронах, и напомнить, что категорически запрещено надевать хотя бы что-то красного цвета. В Делящей небо красный — цвет жизни. Белый — смерти.

Суён взглянула на меня абсолютно сухими глазами и достоинством приняла пустые, соответствующие случаю слова соболезнований. Я же вглядывался в дорогие черты и пытался увидеть хоть что-то, что убедило бы меня в её невиновности.

Суён чопорно поклонилась и шепнула одно слово: «Жди».

Я бросил взгляд на усопшего, его лицо было безмятежно-спокойно, а на груди блестела нитка крупного жемчуга, что должна была освещать ему путь в загробном мире. «Ты сам умер, решив внезапно исполнить супружеский долг, или же сок розовых колокольчиков наперстянки помог тебе расстаться с жизнью»? — бормотал я про себя, прощаясь с бароном Фанем. В гробу лежали его вещи: очки, молитвенные чётки, фарфоровая чашка, явно его любимая. А также сложенные из бумаги символы его вещей: дома, лошадей, платьев. В ногах стояла зажжённая свеча и примостилась кучка золотых монет на белом же шнурке. Сбоку лежала артанская трубка с длинным мундштуком. Барон Фань был готов отправиться в своё последнее путешествие.

Она пришла, как всегда, в половине первого. Бросилась мне на шею, принялась исступлённо целовать лоб, щёки, нос, её руки зарылись в мои волосы. Я ответил на поцелуи и отстранился.

— Су, — сказал я, собираясь с мыслями.

— Что, любимый? — она вынула из сумочки бутылку своего любимого ежевичного вина, — в чём дело? Ты такой озабоченный. Проблемы на службе?

Я покачал головой. Любые проблемы на службе показались бы мне ничтожными по сравнению с теми мыслями, что не давали мне покоя весь сегодняшний день.

— Ты убила своего мужа? — спросил я.

Она выронила бутылку из рук, и раздался звон разбитого стекла, и тёмное, практически чернильно-фиолетовое вино разлилось по полу.

— Да, — растерянно ответила Суён, — я помогла свершиться тому, что должно было произойти раньше или позже. Вэй был стар и болен. Он отошёл в мир иной на вершине блаженства, что в этом плохого? Зато теперь ничто не стоит между нами, — она порывисто обняла меня.

— То есть, — я провёл рукой по шелку чёрных волос, — ты просто занялась с ним любовью, а его старое сердце не выдержало наслаждения и разлетелось на куски?

— Можно и так сказать, — мурлыкнула она мне на ухо, — а можно сказать, что одна неглупая молодая дама напоила своего благоверного улучшенным любовным напитком. Да, да, дорогой, не удивляйся. Вэй давно потерял способность любить меня. Иногда он принимал какую-то настойку, купленную в горном монастыре, куда он ездил каждый год на поправку здоровья душевного и физического, — она хихикнула, — настойка превращала его в мужчину на час или на два. И вот вчера чудодейственный эликсир обрёл ещё один компонент, тот самый, из наперстянки. Оказалось, что вытяжка используется также для прерывания беременности. У меня она была, а остальное оказалось проще простого. Я была счастлива, ибо занималась с ним любовью в последний раз. И я постаралась на славу: каждое моё движение, каждый томный вздох я посвятила ТЕБЕ, — она прижалась ко мне ещё теснее, — я буквально превзошла себя, вспомнив все ухищрения, которым меня научила одна знакомая жрица любви. За нас, за нашу любовь, — пело моё сердце, когда Вэй стонал от наслаждения, перешедшего в агонию. И никому, представь себе, никому не пришло в голову, что смерть моего супруга продумана и подстроена. Спасибо тебе, любимый. Ты даровал мне свободу.