Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 44 – Елизавета Девитт

Я делила всё на ноль своим безразличием к собственной судьбе, у которой уже не видела смысла спрашивать, для чего я здесь. Это проклятие выело из меня всё, и это легко читалось в провалах моих чёрных глаз, отражающих вечность, по которой так скучала моя душа.

— Невелика беда, найдёшь себе нового артифакторика на замену. А меня уже оставь в покое, Винсент, — выдохнула я почти беззвучно и закрыла глаза, пытаясь погасить эти мёртвые звёзды, пульсирующие изнутри под веками.

И зачем он тогда взял мою руку? Так мягко, почти трепетно. Неужели не понимал, что эта нежность всегда только делала больней?

Я распахнула глаза и разрезала его напополам одним взглядом. Но он не отдёрнул ладонь, лишь выдохнул тихо, стойко и спокойно:

— Ладно. Не хочешь делать артефакты — не надо. Я не в силах тебя заставить, но…

— Не смей, — отрезала я и вырвала руку, точно обжёгшись.

Ведь конец всей этой фарсовой пьесы был предопределён: глава одной из бандитских группировок вовсе не был исключением. И, кажется, так же, как и остальные проклятые мальчишки, влюбился в меня. Пусть и своей странной, больной любовью, которая грозила мне большими проблемами.

От этого мне было только хуже.

Ведь монстры с нежной начинкой были мои любимые — те, кто ненавидел себя больше, чем кто-либо иной. И пусть они могли пытаться заслужить эту проклятую любовь годами, пытались бы выторговать её, выгрызть у судьбы зубами, но никогда бы на деле не поверили в то, что действительно достойны получить её в ответ.

И именно поэтому ему было так просто поверить в мои слова — жестокие, отточенные и насквозь лживые, но убедительные до тошноты:

— Ты правда не понял?.. Я с тобой не хочу иметь ничего общего. Ты мне отвратителен — ты, твой грёбаный бизнес и твой вонючий клуб, полный двуногих шакалов, которых ты покрываешь! — я закатила глаза, а мой голос сорвался под конец, треснул от ярости, за которой, увы, слишком явно видна была жгучая, предательская обида.

И мой крик — стекло, бьющееся в грудную клетку. Но он — гранит. Гранит, который крошился, когда Винсент подскочил с места и врезался руками в край моей больничной койки, пружины которой жалобно заскрипели, когда он прорычал мне в лицо:

— Да их даже больше нет в живых!

Фраза ударила, как выстрел в упор. И я замерла. Его взгляд — смесь голубого льда и чернильной тьмы — скользил по моим приоткрывшимся от шока губам, и его кадык дрожал от усилия проглотить собственное признание.

Ведь оно весило больше, чем все пустые «люблю», что я когда-либо слышала. Больше, чем тысячи чужих клятв.

Только я всё равно не могла не спросить его громким, как крик, шёпотом:

— И после этого ты думаешь, что хоть чем-то лучше них?..

Я качала головой и прятала взгляд. Ведь он не должен был знать.

Не должен был понимать, что эта ненависть во мне родилась не из презрения, а из того, что он украл у меня то единственное, что я считала своим по праву: моё право на месть.

И лишь потому я указала ему на дверь, выплюнув ему прямо в лицо сухой остаток:

— Убирайся.

Мой голос — не выше шёпота, но в нём было больше злобы, чем в самом страшном проклятии.

— Уходи, я сказала! Не хочу тебя видеть. Никогда!

И Винсент ушёл, пусть и скрипя зубами от бессилия.

Ушла и я, вышвырнутая за порог клиники, оплачивать которую больше было некому. И всё ещё пошатываясь от слабости и кучи лекарств в крови, которые пытались сдержать плотину боли внутри меня, я побрела в никуда.