Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 43 – Елизавета Девитт

— Нет. Теперь это ваши объедки. Грызите сами.

И только настоящие монстры могли позволить себе так спокойно пройти мимо чужой боли, потому что никто и никогда не обращал внимания на их собственную.

Дрожь по телу и моя разбитая усмешка на губах — это не что иное, как абсолютное понимание его устоев. Мне тоже больше не было смысла замечать боль.

Я стала тем фонарём, который погас той снежной ночью и больше не хотел гореть. Ведь и целой планете, что давно погасла, было до лампочки, что я медленно подыхала в её грязной подворотне.

Ей не было жаль. И мне не должно было быть, но…

На мои щёки зачем-то продолжал так нежно падать пушистый снег, который больше не таял. А я, прикрыв веки, умудрялась даже в кромешной тьме видеть лазурное озеро его глаз.

Жаль, что в том сне я — всего лишь грязный снег. И лежала алым покровом на его глади.

Ни прощенья, ни суда, ни перемирия.

Кровь за кровь, а всё умолчанное — лирика.

И пока её ты лил, подспудно жалуясь,

я ударила без слов.

Всегда пожалуйста.

© Майская — Пепельный дом

Время тянулось, как старый кисель, пахнущий забвением. Я в этой патоке лишь муха, намертво застрявшая в вареве, уже не способная больше взлететь. Чан с недюжинной силой не вовремя опустел, и теперь мне оставалось лишь плыть по его течению в ожидании того, что однажды я всё же камнем пойду ко дну.

И мне пора было уходить в ретрит, но в груди от чего-то без конца так нестерпимо жгло что-то упрямое и злое. Это был огонь, который не позволил мне сдохнуть в той подворотне, помог дотянуть до рассвета.

И тогда меня всё-таки спасли — за каким-то чёртом.

Притащили к врачам, которые долго и упорно зашивали нитками все рваные ссадины. Плевать, что на белой коже цветами распускались новые красные полосы. Я не обращала на них внимания, ведь знала: они заживут так же, как и все переломы.

Но в этот раз я действительно долго приходила в себя, проторчав больше месяца в стерильных палатах, залечивая жуткое сотрясение мозга и целый букет нелицеприятных травм.

Платил за всю эту роскошь в виде личных врачей и дорогих лекарств Винсент. Отпетый подонок, казалось, всерьёз думал, что во всём произошедшем виноват он.

Переубеждать его не было ни сил, ни желания. Лишь только тупое смирение с ситуацией, в которой мне каждый день приносили по охапке жгучих роз, которые выглядели инородно в царстве белого цвета и едкого запаха медикаментов.

Я же приходила в себя урывками, предпочитая вновь и вновь погружаться в сны и надеясь в каждом из них увидеть своё море. Но чаще всего просыпалась лишь от кошмаров, которые так медленно травили меня без конца.

Однако я упрямо держалась, ибо выдержка — прут из стали. Когда он ломался, я была просто обязана смести в совочек свои осколки и выплавить из них нечто более прочное.

И первое, что я сделала, почувствовав, как переставала опасно качаться почва под ногами, сказала Винсенту, что разрываю с ним контракт. И ваза с алыми розами неизбежно полетела в белую стену, добавляя красок там, где их так не хватало.

— Проклятие, Лили… Я же не знал, что это была ты! — взревел он тем голосом, что ломал и стены, и кости — в труху.

Вот только я так равнодушно пожала плечами.

— Поздно. Объедки догрызли.

И Винсент задыхался от немой ярости, отказываясь понимать одно: мы были с ним до омерзения похожи. Именно поэтому мне было плевать, что он там чувствовал на самом деле.