Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 47 – Елизавета Девитт

Потому что я сделала невозможное: мне впервые действительно удалось отомстить Ариннити её же монетой.

Несмотря на то, что прибежавшие на шум жрицы едва не схватили меня с поличным, я совершила нечто большее, чем погром в храме.

Я учинила настоящий разлад в душе их богини. И это осознание оставило горько-сладкий след не только на моих губах.

Скажи, кто весною не обречён порой

вспоминать о следах зимы?

Пусть будет отчаянностью пьяна надежда на тех,

кем мы сможем стать.

Когда наконец-то придёт весна,

я попытаюсь её обнять.

© Defin

Я задыхалась. Каждый вдох вырывался из горла с хрипом, а пот катился по мне градом, стекая в ложбинку грудей. Сердце колотилось с такой яростью, будто хотело выскочить наружу и прикурить. Ноги подкашивались, движения становились сбивчивыми и неловкими, но Питер был неумолим: он продолжал двигаться в прежнем ритме, не сбавляя темпа ни на секунду, и заставлял меня держаться.

— Пит… пожалуйста… — выдох сорвался с губ, почти как стон, почти как проклятье. — Сбавь темп… я не выдержу…

Парень вновь был недоволен моей выносливостью. Он пыхтел рядом, но не поддавался моим мольбам — в его лексиконе не было слов «замедлись» и «отдохни».

— Терпи, Лили. Конец скоро.

— Ты убийца… — задыхаясь, прохрипела я.

— Нет. Я твой тренер.

Точно. Это ведь была очередная попытка закалить моё тело с помощью утренних пробежек, чтобы я могла хоть на миг перестать чувствовать себя до омерзения слабой.

Я сама напросилась на регулярные тренировки с Питером. Только вот, соглашаясь, не подозревала, что это рыжее солнце окажется таким удивительно жестоким.

И это был даже не первый месяц наших «утренних пыток». Снег сошёл, уступив место влажному, обжигающему весеннему зною. А Питер, упорно готовившийся к выпускным экзаменам в Магистериуме, с упоением бил все возможные рекорды. И меня заодно методично загонял как лошадь.

Потому, когда мы наконец добежали до пляжа, мои ноги уже предательски подкашивались. Игривый морской ветер ударил в спину, и я, шатаясь, рухнула на колени у воды, вцепившись пальцами в золотистый песок.

— Мы выжили! — прошептала я с театральным надрывом.

— Не утрируй, — отозвался Питер, упав рядом и вытянувшись на песке. — Если бы тебя тренировал мой наставник, ты бы сейчас уже лежала в обмороке или блевала в ближайших кустах.

Парень запрокинул голову, закрыв глаза, а я невольно подметила, как ярко блеснули кольца-артефакты на его пальцах — каждое было создано лично им, и каждым он чертовски гордился.

Я им тоже. Потому так легко улыбнулась, произнося:

— Вот именно поэтому я и не в вашем клубе мазохистов, Питер, — с наслаждением выудив из рюкзака бутылку воды, я припала к ней на секунду, но после закончила мысль: — Мне вполне хватает утренней беготни с тобой и вечерней со стражами.

Конечно, быстро бегать я училась вовсе не из любви к пресловутому здоровому образу жизни. Меня всё ещё иногда тянуло туда, где пахнет табаком, дешевым ромом и тишиной после срыва. Но я упорно училась жить без этого. Училась заглушать боль движением, заменять яд табака — дыханием, пустоту — ритмом. Я старалась выбирать путь созидания, а не бессмысленного саморазрушения.

В этом мне чертовски помог малыш Пит.

Именно он был рядом во время моего тяжёлого зимнего восстановления, когда я была злее бездомной собаки, а каждая моя фразочка резала острее стекла. Питер выдержал всё: вытаскивал меня по утрам из кабаков, волок за шиворот в постель, вытаскивал из неприятностей, когда я сама лезла на рожон, и терпел мои неясные причитания про богинь.