Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 49 – Елизавета Девитт

— А я, пожалуй, выколю глаза вилкой…

И пока я разыгрывала для них красочный спектакль с моей мучительной смертью, Питер искренне смеялся, а Шарлотта лишь фыркала, но даже не могла толком злиться на меня, пока таяла в его объятиях.

Именно она была той причиной, которая заставляла Питера пахать, как проклятого, взяв на себя самую сложную часть работы — охоту за капризными, требовательными, но богатенькими клиентами.

А главное — теперь в центре истории была не я, а наш вымышленный артефакторик, затворник по имени Гидеон де Торн. Нам легко было создать мрачный и таинственный образ для «городской легенды» — красивой и, главное, продаваемой. Именно поэтому за него и отдувались его помощники, которые продавали артефакты лишь для избранных.

Вот только это всё ещё была незаконная, скользкая дорожка с кучей рисков. И бегать приходилось нам действительно часто.

Я с головой утонула в воспоминаниях о той проклятой зиме, глядя на море и ощущая, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от осознания, сколько раз за это время я балансировала между успехом и полным крахом.

И Питер первым прервал затянувшееся молчание, взглянув на мой помрачневший профиль. Он сел на песке и, забрав бутылку с водой, осторожно бросил:

— Знаешь, всё было бы проще с бизнесом, если бы мы снова привлекли Винсента. Он, кстати, всё ещё готов нам помочь, если тебя это интересует…

Мой взгляд — битое стекло, не склеившееся после той ночи.

— Только не говори, что ты с этим ублюдком встречался.

— Не-е-ет… — протянул он, но сам при этом невольно почесал веснушчатый нос и старательно избегал моего взгляда.

Я громко и трагично застонала. Знала ведь — врёт.

— Ну брось, он же тебе тоже нравился! — уверенно заявил Пит, а затем добавил: — Я только обрадовался, что ты сблизилась хоть с кем-то, а ты снова закрылась… Хотя он, между прочим, спрашивал о тебе больше, чем об артефактах!

В этом и была проблема.

Винсент, несмотря на мои постоянные переезды, умудрялся каждую неделю присылать мне цветы — с курьерами, с почтальонами, даже через соседских мальчишек. В каждом букете — записка. Каждый букет — в мусорку. Его настойчивость и повадки проклятого не могли у меня вызвать ничего, кроме раздражения.

Пока… пока он не прислал мне белые лилии.

Не знаю, что меня зацепило: их холодная красота, резкий, почти хищный аромат или короткая записка внутри: «Ну не будь же ты такой сукой. Цветы не виноваты, что у меня хромает вкус… на женщин». Тогда я рассмеялась впервые за несколько недель и оставила букет исключения ради.

С тех пор он присылал исключительно лилии. Разных сортов и, вероятно, уровней токсичности. Ведь градус иронии в записках рос в геометрической прогрессии: «Сюрприз: в этом букете тоже нет яда. Хотя идея была».

И это что-то да говорило о Винсенте…

То, что он — опасный маньяк. Не иначе.

Другая проблема заключалась в том, что я так и не смогла раскрыть всю сложность своих отношений с мужчинами Питеру. Он упорно считал, что лезущие ко мне толпы мужчин — всего лишь следствие какой-то там «красоты», а не жуткого проклятия, которое выбивало из меня всё дерьмо.

Объяснять ему, насколько отвратительно чувствовать себя беспомощной в этом мире мужчин, было так же бессмысленно, как объяснять ужасы открытого перелома тому, кто считает синяк трагедией. Он просто не мог примерить на себя чужую шкуру.