Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 28 – Юлий Люцифер

— Вам надо лечь, — шепнула Нисса.

— Да, — ответила я. — Но сначала ты скажешь мне, почему они так испугались именно сегодня.

Она моргнула.

— Испугались?

— Не ври. До ужина я была просто неожиданно живой. А после — стала проблемой.

Нисса смотрела на меня так, будто не знала, можно ли вообще вслух произносить такие вещи. Потом подошла ближе и почти шепотом сказала:

— Потому что вы не должны были столько помнить, госпожа.

Я замерла.

— Что именно помнить?

— Не знаю. Но раньше… когда вам становилось лучше, вас опять лечили сильнее.

Холод прошел по спине.

Вот оно.

Не хаос. Не ошибки. Не слабость лекаря. Регулировка. Как только Мирен поднималась, ее глушили снова. Тише. Ниже. Слабее. Значит, меня лечили так старательно не потому, что боялись моей смерти. Потому, что боялись выздоровления.

Я легла медленно.

Письмо под корсажем царапало кожу, словно напоминая: это не подозрения. Это уже история, в которой прежняя хозяйка тела дошла до той же правды и не успела дожить до конца.

Нисса поправляла подушки дрожащими руками.

— Они завтра опять пришлют лекаря? — спросила я.

— Наверное.

— Хорошо.

Она уставилась с ужасом.

— Госпожа?

Я открыла глаза.

— Хорошо. Пусть приходят. Если они так боятся моего выздоровления, значит, именно к нему я и пойду.

Нисса смотрела, не моргая.

И в этот момент я поняла: да, в ее лице уже нет только страха. Есть что-то еще. Не надежда даже. Первое осторожное, почти невозможное чувство, что, может быть, на этот раз женщина в этой постели не даст сделать из себя удобный труп.

Я отвернулась к окну.

Там висело серое небо и черный шпиль башни. Дом снаружи казался спокойным. Каменным. Вековым. Из тех, где все давно продумано: кому жить, кому молчать, кому сидеть у стола, а кому исчезнуть тихо, с удобным диагнозом и правильными словами о хрупком здоровье.

Но теперь я уже видела трещину в этом порядке.

И этой трещиной была я.

Потому что меня лечили слишком старательно.

Так старательно, будто очень боялись, что однажды я все-таки открою глаза и останусь жива не только телом, но и памятью.

Ночь после ужина далась мне хуже всех предыдущих.

Не потому, что тело болело сильнее. Оно болело уже почти привычно — тяжелой, вязкой болью человека, которого слишком долго держали на грани между жизнью и вялым исчезновением. Хуже было другое. За столом я впервые открыто ударила по их порядку, и дом ответил сразу — слабостью, лестницей, руками слуг, возвращением в постель, будто сама реальность спешила доказать: нет, женщина в этой комнате все еще тело, а не угроза.

Я лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту над балдахином.

Письмо Мирен лежало под подушкой. Я перепрятала его туда, едва Нисса ушла. Медальон — в складке матраса у самой стены. Если ночью войдут, если начнут искать, если кто-то решит, что после ужина мне нельзя оставлять ни малейшего пространства для собственного знания, пусть хотя бы не найдут все сразу.

Вот так быстро человек привыкает жить внутри охоты.

Еще утром я не знала ни этого тела, ни этих стен. Теперь уже думала, как прятать улики в спальне мужа.

Под утро мне приснился не сон даже — вспышка.

Женские пальцы на чашке. Той самой, белой. Дрожащие. Чужие — и в то же время мои, потому что тело сжалось во сне так, будто память шла не через разум, а через кости. Потом голос Эвелин: «Пей, иначе будет хуже». И следом мужской, глухой, усталый: «Хватит спорить. Лекарь знает, что делает».