Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 25 – Юлий Люцифер

Лиора побледнела еще сильнее.

И я вдруг поняла: нет, не любовница. Пока, по крайней мере, не факт. Но уже выбранная, уже допущенная, уже разрешенная к роли. Та, кого осторожно подвели ближе к центру на случай, если я все-таки не доживу до удобного следующего дня.

Этого было более чем достаточно.

— Мирен, — тихо сказал Рэйвен, — ты переходишь границы.

Вот это меня почти рассмешило.

Границы.

Какое прекрасное слово для мужчины, рядом с которым жену годами травят, объявляют нервной, усаживают другую женщину к его столу, а потом именно жене говорят о границах, когда она впервые отказывается быть тихой.

— Нет, милорд, — сказала я. — Я просто вернулась раньше, чем вы все успели окончательно переставить мебель в моей жизни.

После этого никто не говорил несколько секунд.

А я сидела на своем месте, чувствовала, как слабость поднимается волнами от ног к груди, и понимала: даже если сегодня после ужина рухну без сил, оно того стоило.

Потому что женщина, занявшая мое место у его стола, теперь уже никогда не сможет сделать вид, будто хозяйкой стала естественно.

Я увидела ее слишком рано.

А значит, и она увидела меня.

Живой.

После моих слов о том, что я вернулась раньше, чем все успели окончательно переставить мебель в моей жизни, ужин не рассыпался только потому, что в таких домах людей с детства учат есть рядом с ненавистью так же спокойно, как рядом с супом.

Слуги двигались тише.

Варден смотрел на меня с тем выражением ленивого интереса, с каким обычно наблюдают не за скандалом, а за редкой охотой: вот-вот кто-то вцепится кому-то в горло, и тогда станет ясно, кто здесь слабее, чем казался. Лиора сидела чуть в стороне, уже не на моем месте, но слишком заметная в своей светлой покорности. Эвелин держала спину идеально прямо, как человек, который решил не проигрывать сцену лицом, если пока нельзя выиграть ее словами.

А Рэйвен…

Рэйвен молчал так, будто весь стол, свечи, фарфор, яства, слуги и родственники существовали не вокруг ужина, а вокруг одной неприятной задачи: как удержать живую жену в рамках, не устроив при этом открытой войны у всех на глазах.

И именно потому я впервые начала понимать, насколько старательно меня здесь лечили.

Не чтобы спасти.

Чтобы управлять.

— Ты совсем ничего не ешь, — сказала Эвелин спустя несколько минут, когда молчание стало уже слишком густым даже для этого дома.

Я подняла на нее глаза.

Вот она. Первая игла. Не про чашки. Не про рассадку. Не про письмо, спрятанное у меня под корсажем. Про тело. Про слабость. Про удобный возврат к роли больной женщины, которую можно отодвинуть от любого неудобного разговора самым мягким в мире способом — заботой.

— Возможно, потому что меня слишком долго кормили не тем, чем следовало, — ответила я.

Лиора вздрогнула.

Варден тихо выдохнул сквозь нос, почти с интересом. А Эвелин не изменилась в лице. Но я уже видела: да, каждое мое слово сейчас для нее не дерзость даже. Риск. Потому что я перестала говорить как больная и начала говорить как человек, который выносит на свет саму схему.

— Ты все еще слаба, — произнес Рэйвен.

— И вы все очень заботитесь, чтобы это не изменилось, — сказала я.

На этот раз молчание резануло даже воздух.