Книга Снегурка и контракт на чудо, страница 17 – Аурелия Шедоу

— Не знаю. А ты? Тебе… хватило?

Он помолчал.

— Это было… интенсивно. Как будто я съел не порцию, а целый пир. Очень… яркий пир. Спасибо.

Мы вошли в комнату. Койка, табурет, луна в крошечное зарешеченное окно. Дворец, по сравнению с нишей 13.

Я рухнула на жёсткий матрас, не раздеваясь. Хома устроился в ногах, свернувшись калачиком. Тело горело, а внутри была ледяная, звенящая пустота.

Внизу, в зале, гном не считал пластинки. Он сидел, положив голову на стойку, и смотрел в темноту. И по его щеке, смешиваясь с остатками старых слёз, медленно ползла новая. Он не улыбался. На его лице было выражение человека, который вдруг вспомнил, что у него когда-то было лицо. И это было страшнее и прекраснее любой улыбки.

А за пределами дома, в сизой мгле Туманов, несколько пар глаз, уловивших странную, немеркантильную вибрацию в магическом эфире, повернулись в сторону гостевого дома. Что-то несанкционированное произошло. А за всё несанкционированное здесь рано или поздно приходилось платить.

Я проснулась оттого, что зашевелились волосы на затылке. Не от сквозняка — от пристального взгляда. Открыла один глаз. На подушке в сантиметре от моего носа сидел Хома и смотрел на меня. Его черные глаза-бусинки в предрассветном сумраке казались огромными и бездонными.

«Ты храпела», — прозвучало у меня в голове сухое сообщение.

— Не храпела, — прохрипела я, отворачиваясь и натягивая на голову одеяло, от которого пахло пылью и чужими снами. Все тело ныло, будто меня протащили через бетономешалку, а в груди по-прежнему была та самая звенящая пустота. «Уступка. Часть души в обмен на кров».

«Храпела. Как уставший тролль. Очень нерентабельно с точки зрения энергозатрат».

Я села на кровати. В горле першило. Вчерашний день встал перед глазами калейдоскопом ужаса и абсурда: свалка, эльф-следователь, гном… Гном, который плакал. Мне вдруг стало неловко, как будто я подсмотрела что-то интимное и теперь не знала, как смотреть ему в глаза.

Спускаться вниз пришлось, скрипя каждой ступенькой, как преступник на эшафот.

Запах в общей зале сменился. Теперь пахло не пылью и тоской, а чем-то дымным, зернистым и… съедобным. На краю стойки стояли две глиняные миски. В одной — серая, густая похлебка с плавающими кусочками непонятных кореньев. В другой — вода. Рядом лежали две черствые лепешки, больше похожие на строительную плитку.

Гнома за стойкой не было.

Мы с Хомой переглянулись. Я пододвинула миску, взяла деревянную ложку — грубо обтесанную, но чистую. Первая ложка обожгла язык и не имела никакого вкуса, кроме соли и дыма. Вторая оказалась такой же. Но это была еда. Горячая. Настоящая. Я ела, стараясь не причмокивать, чувствуя, как тепло растекается по промерзшему за ночь телу.

Хома пристроился рядом, аккуратно грызя свою лепешку, отламывая крошечные кусочки. Он делал это с сосредоточенным видом, будто выполнял важный ритуал.

Из-за занавески в глубине комнаты послышались шаги. Тяжелые, грузные. Гном вышел, держа в руках грязную кружку. Он не посмотрел на нас. Прошел к бочке с водой, сполоснул кружку, поставил на полку. Его движения были медленными, но уже не такими механическими. Будто шестеренки в нем, наконец, смазали. Он повернулся, и его взгляд скользнул по моей почти пустой миске.