Книга Снегурка и контракт на чудо, страница 16 – Аурелия Шедоу

— Нет. — Я сделала шаг к стойке, мой сапог с противным чмоком отлип от липкого пола. — У меня правда ничего нет. Но я чувствую… вам это нужно. Сильнее, чем мне — крыша.

Он молчал. Его пальцы сжали металлическую пластину так, что костяшки побелели. Он боролся. Не с доверием — с самим понятием такого обмена. Это ломало все его алгоритмы.

— И как… — он кашлянул, будто слово застряло комком в горле. — Как ты это сделаешь?

Я не знала. Честно. Я посмотрела на Хому. Он уже сидел, собравшись, его крошечные бока ходили ходуном. Я закрыла глаза. Не просто вспоминала. Я пыталасьнырнутьтуда. В тот день, в лес, мне пять лет. Не просто картинку: жёлтые листья. А ощущение: холодный, колкий воздух, ворвавшийся в лёгкие, запах прелой листвы и грибов, солнце, пробивающееся сквозь ветки пятнами на руке, и этот смех — не от шутки, а от бега, от скорости, от того, что мир огромен, а ты в нём — быстрая, маленькая, счастливая точка.

Я не знала, что делаю. Просто отдавала это. Всё, что осталось.

Хома чихнул.

Это был не «пфф». Это был звук, похожий на то, как лопается мыльный пузырь, полный света. Тёплый, пушистый комок невидимой энергии вырвался от него и поплыл через стойку.

Гном ахнул. Буквально. Его тело дёрнулось, будто от удара током. Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно заскрипел. Глаза округлились, в них отразился немой ужас. А потом… Потом его губы задрожали. Из груди вырвался странный звук — не смех, а скорее стон, хриплый и надломленный. Потом ещё. И ещё. А потом его накрыло.

Он захохотал.

Это не был весёлый смех. Это был смех-прорыв. Смех-катарсис. Он смеялся, давясь, фыркая, и слёзы текли у него по щекам не тонкими струйками, а целыми потоками, оставляя блестящие дорожки на пыльной коже. Он смеялся, хватая ртом воздух, и в этом смехе было всё: и боль, и облегчение, и дикий, животный восторг от того, что внутри ещё что-то может так болеть и так радоваться.

Это длилось не тридцать секунд. Это длилось целую вечность. Или одно мгновение. Время споткнулось и упало.

Потом смех стих, перешёл в прерывистые всхлипы, а затем и в тишину. Громкую, звенящую. Гном сидел, опустив голову в ладони, и могучие плечи его всё ещё вздрагивали.

Я стояла, не дыша. На мне не было сухой нитки — от страха, от холода, от этого чудовищного, интимного зрелища. Я чувствовала странную пустоту в груди, будто отдала ему не воспоминание, а кусок собственного лёгкого.

Он поднял голову. Лицо было опустошённым, мокрым, красным. Как после бури. Он не смотрел на меня. Просто протянул руку, нащупал под стойкой огромный железный ключ и швырнул его на дерево между нами. Звякнуло громко.

— Вторая дверь. Налево, — прохрипел он. Голос был совершенно другим — севшим, живым. — Утром… будет похлёбка. Простая. Без… доплат.

— Спасибо, — выдохнула я, беря ключ. Он был ледяным и невероятно тяжёлым.

— Не… — он мотнул головой, отвернулся, снова уставившись в свою стену. Но теперь он не был похож на автомат. Он был похож на человека, который только что проснулся после долгого сна и не понимает, где находится. — Просто уйди. Пока я не начал думать, как это посчитать в кронах.

Мы пошли по тёмному коридору. Пахло сыростью и мышами. Я шаталась.

— Ты… в порядке? — мысленно спросил Хома. Его голос звучал приглушённо, но в нём была какая-то новая, дрожащая нота.