Книга Степной Волк и княжна Ирина, страница 40 – Регина Грез

«Да скоро они там закончат бодаться⁈» — переживала Ирина.

Небо помрачнело, солнце закрыли серые облака, пухлые, как квашня Устиньи. За хлипкой оградой послышался частый конский топ. У Ирины сорвалось сердце, побежала навстречу.

— Ирманкул!

И застыла в тревоге. Стройный нукер склонил спину, помогая Джанибеку спрыгнуть с коня.

— Что случилось? Где Ирманкул? — кричала Ирина, забыв всякое уважение и опаску, готова была старика за шиворот потрясти.

Джанибек покряхтел-похныкал, языком скорбно цокнул и провозгласил так:

— Надо тебе скорей собираться и уезжать обратно к отцу. Я дам богатый подарок, пусть коназ Юрги примет тебя с почетом. Ирманкул был для меня как сын. Подлый Давлет-хан пораженье не принял, будучи повержен с коня, пронзил Ирманкула ножом, когда тот подал ему руку примиренья.

— Ох, не-ет… — простонала Ирина, хватаясь за лицо. — Быть не может, это ошибка!

Джанибек потряс перед ней увесистым кошелем, послышался звон монет.

— Он любил тебя и хотел взять в жены. Исполняю его последнюю волю — отсылаю к отцу.

— Я должна видеть Ирманкула. Я пойду к нему. Может, он еще жив… Пустите!

— Хочешь лечь на костер вместе с его телом? — прошипел Джанибек. — Или не терпится войти в шатер Давлет-хана послушной овцой?

Ирина в страхе отпрянула, замахала руками. За спиной голосили русские бабы, Нур затянула какой-то унылый вой, да сорвалась на карканье или кашель.

— Так то… — значительно сказал Джанибек. — Повозка готова, мои нукеры проводят тебя до отцовских владений.

— Горемычная моя, подстреленная лебедушка! — с причитаньем бросилась к ней Устинья.

Ирина стояла, как столб, ничего не слышала, не видела вокруг, ветер шумел в ушах, холодил душу, гнал душу вон из живого тела. Едва различила сдавленный голос Василька:

— Спешить надо, пока нехристи косоглазые отпускают. На зорьке уже будем у леса, а там и родная сторонка близко. К Юрию не покажемся, сразу в город, спрячу тебя, как хотел ранее… Деньги возьми, пригодятся.

Ирина заторможенно развязала сафьяновый кошель Джанибека, высыпала в подол Устинье добрую половину.

— Хованскому отдашь, соседкам отдашь, пусть тебя поддержат, пока в Бешкили останешься — здесь вольно и не ругает никто. Не спорь, бабушка, за домом пока следи. Как устроюсь в городе, пришлю за тобой. Не знаю, что нас в дороге ждет. Не поминай лихом.

И в слезы, и уже ноги не держат. Василько чуть не на себе вытащил Ирину за ограду, уронил на телегу, закутал мехами, еще одно Джанибеково подаренье.

— Все пройдет. Може, оно и к лучшему. Вернемся к своим.

Старая Нур приковыляла, сунула Ирине в ладошку печеньице в форме сердца — хрупкое, легко пополам сломать.

— Прощаться не буду, еще увидимся, — хрипло шепнула Нур и зачем-то мигнула одним щелочкой — глазом.

А дальше тряская дорога вдоль реки, нудный звон бубенцов конской сбруи, седое небо в клочьях облаков, — там большая черная птица кружила, крестом расправляя крылья. Ирина долго за ней следила, пока молоточками стучали в памяти страшные слова Джанибека. Потом закрывала глаза и слышала ласковый голос Ирманкула.

«Милая моя, белая голубка, ясное солнце, чистая вода в жаркий день — нет тебя краше, нет тебя дороже. Любимая…».

И надобно теперь свыкнуться с мыслью, что нет его самого, не обнимет, не поцелует, не укроет заботливо — от холода, тревог, всего плохого на свете. Только недавно жил, дышал, смеялся, добрые слова говорил, ловко взлетал на коня, обещал наказать обидчика. И более ничего… прах и зола? Как же это — как… Невозможно представить.