Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 22 – Юлий Люцифер

— Теперь шкаф, — сказала я.

— Вы всегда так бодро переходите от человека к имуществу?

— Только когда подозреваю, что имущество расскажет о человеке честнее, чем его родственники.

Шкаф стоял в углу, темный, запертый, с простым медным ключом, который, разумеется, никто не оставил снаружи. Я осмотрела замок, потом повернулась к Рейнару.

— Ключ у вас?

— Был у сиделки. Потом, вероятно, у Орина. Или у тетки. В зависимости от того, кто сильнее боялся, что я встану и начну интересоваться своей жизнью.

— Лестно, что они так высоко ценят собственную безопасность.

Я дернула дверцу. Бесполезно. Потом присела и осмотрела нижнюю панель. Пыль у ножки была стерта совсем недавно. Значит, шкаф открывали. Не декоративный предмет. Рабочий.

— У вас здесь все хранится как улики, — пробормотала я.

— Возможно, потому что так оно и есть.

Я выпрямилась и огляделась. Медицинский столик. Стол. Письменный прибор. Каминная полка. Люди прячут ключи в банальных местах, особенно если уверены, что больной не станет искать. На третьей попытке я нашла маленький медный ключик в фарфоровой коробке под сухими ветками лаванды. Даже не изобретательно. Просто нагло.

— Вас тут держали за беспомощного идиота, — сказала я.

— И, похоже, частично преуспели.

— Нет. Если бы преуспели, ключ лежал бы еще ближе.

Замок открылся с тихим щелчком. Внутри оказалось не белье и не одежда, как полагалось бы нормальному шкафу в спальне. Верхняя полка была заставлена коробками с пузырьками, склянками и несколькими запечатанными пакетами с порошками. Ниже — стопка тетрадей, перевязанных шнуром. На самом дне — деревянный лоток с использованными ампулами и пустыми стеклянными трубками. Я выругалась себе под нос.

— Что там? — спросил Рейнар.

— То, что очень не хотели показывать жене. И, подозреваю, хозяину тоже.

Я начала сверху. Первая коробка — запасы того самого вечернего настоя. Вторая — ампулы с прозрачной жидкостью без маркировки. Третья — порошки с пряным, почти сладким запахом, которым удобно маскировать угнетающие вещества. Я поставила коробку на стол, открыла одну из тетрадей.

Почерк был не тот, что в книжке на медицинском столике. Более быстрый. Иногда неровный. И явно принадлежал не Орину.

— Это ваше? — спросила я.

Рейнар напрягся.

— Дайте.

Я подошла и вложила тетрадь ему в руки. Он пролистнул несколько страниц, остановился, и лицо у него стало жестче.

— Моей первой жены, — сказал он.

Я молча ждала продолжения.

— Элиза вела записи. Не дневник. Наблюдения. Она всегда записывала, если что-то казалось ей странным.

— Умная женщина.

— Поэтому ей не стоило умирать так рано.

Сказано было ровно. Почти безэмоционально. Но слишком уж ровно. Так говорят люди, которые уже научились держать боль за зубами, потому что иначе она начнет говорить вместо них.

— Что там? — спросила я мягче.

Он не ответил сразу. Только листал, и чем дальше, тем мрачнее становилось его лицо. Потом протянул тетрадь мне.

— Читайте вслух.

Я оперлась бедром о край стола и начала.

Первые записи были обрывочными: даты, имена слуг, упоминания о спорах с теткой, странных настоях, которые Орин настаивал принимать «для укрепления нервов», раздражении после семейных ужинов. Потом шли заметки о том, что после некоторых вечерних напитков Рейнар наутро не помнил разговоров. Еще — о приступах после приема лекарств, а не до них. О том, что слабость в ногах усиливалась именно в те дни, когда он пытался больше двигаться. И о том, что тетка всякий раз становилась необычайно ласковой, когда состояние хозяина снова ухудшалось.