Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 21 – Юлий Люцифер

— И какой же?

Я чуть склонилась к нему.

— Для тех, кто привык распоряжаться чужой слабостью как своей собственностью.

Снаружи снова прошли чьи-то шаги. Восточное крыло жило настороженно, прислушиваясь к каждому лишнему слову. Пусть. Мне даже нравилось, что новости здесь, скорее всего, разлетаются быстрее, чем зараза в плохом отделении.

Я выпрямилась.

— Итак. Встаете сами или будете спорить еще пять минут для приличия?

Рейнар прикрыл глаза на секунду, будто выбирая между гордостью и благоразумием. Потом откинул одеяло.

— Вы невыносимы.

— Знаю. Но сегодня это, кажется, единственное по-настоящему полезное качество в этом доме.

Он поставил ноги на пол. Я уже видела, как напряжется его челюсть через секунду, как дрогнут мышцы бедра, как тело попытается напомнить ему, кто здесь хозяин. Но теперь у него был не только привычный набор боли и злости.

Теперь рядом стояла я.

И послушной вдовой при его кровати я не собиралась становиться ни для него, ни для этого дома, ни для тех, кто слишком рано решил, что его судьба уже оформлена.

Рейнар встал с той холодной, молчаливой яростью, на которой мужчины его склада, кажется, держатся дольше, чем на здоровье. Я не подхватила его сразу. Ненавижу, когда помощь превращают в унижение. Сначала смотрю, где у человека предел, и только потом вмешиваюсь.

Он выпрямился, сжал пальцы на спинке кровати и несколько секунд просто стоял, пережидая, пока тело договорится с упрямством. Я смотрела внимательно: правая нога действительно отзывалась хуже левой, но не как при грубом параличе. Скорее остаточная слабость после длительного обездвиживания, усиленная препаратами, которыми его методично глушили. Дыхание участилось, по виску скатилась тонкая капля пота, но сознание оставалось ясным.

— Голова кружится? — спросила я.

— Немного.

— Тошнота усилилась?

— Нет.

— Темнеет в глазах?

— Только от вашего допроса.

— Прекрасно. Значит, нервная функция у вас не отмерла.

Я подошла ближе и все-таки подставила руку под его локоть. Не потому, что он просил. Потому что мне нужно было почувствовать, как распределяется вес, где именно тело подводит сильнее, насколько быстро включается тремор. Рейнар на секунду напрягся, будто само прикосновение стоило ему отдельного раздражения. Но руку не сбросил.

— Осторожнее, — сказала я.

— Это вы сейчас мне или себе?

— Себе. Не люблю, когда тяжелый пациент падает до того, как я успею понять, что им с ним делали.

— Очаровательно.

Мы сделали три шага от кровати до окна. Для здорового человека — ничто. Для него это был почти вызов на дуэль с собственным телом. Но главное я увидела: слабость не везде одинаковая. Не хаос. Не расползающаяся катастрофа. Система, которую кто-то очень старательно поддерживал на нужном уровне.

— Садитесь, — сказала я, когда он дошел до кресла у окна.

— Приказ?

— Медицинский. И не провоцируйте меня в моменты, когда у вас дрожат ноги.

Он сел. Медленно, сдерживая дыхание, но без посторонней помощи. Я отметила, как после нагрузки в его взгляде не появилось помутнения, которое вчера так упорно описывал Орин. Только усталость и злость. Оба признака мне нравились больше, чем удобная вялость пациента, которого заранее приучили не сопротивляться.