Книга Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве, страница 60 – Юлий Люцифер

Я стиснула бумагу в пальцах.

Когда? Как? Кто принес?

Прачечная? Прачечная, прачечная, прачечная. Лис. Хель. Кто-то из тех, кто умеет носить чужие тайны под простынями.

Я перечитала записку еще раз.

Потом еще.

Кто был первым, кто увидел лицо без любви.

Странная формулировка.

Не «без страха». Не «без подготовки». Без любви.

Меня будто кольнуло в сердце ледяной иглой.

Нет.

Нет, не может быть.

Я слишком устала, чтобы эта история еще и поворачивалась в сторону такой бездны.

Стук в дверь раздался ровно тогда, когда солнце окончательно ушло за стену.

Три удара.

Негромко.

Я не двинулась с места.

— Кто?

— Я, — ответила Иара.

Я открыла.

Она вошла быстро, увидела у меня в руке записку и сразу поняла, что пропустила что-то важное.

— Откуда это?

— Хороший вопрос.

Она протянула руку.

Я не отдала сразу.

— Сначала скажите: кто мог принести письмо ко мне в комнату без разрешения стражи?

— Лис. Герд. Я. Милорд. Иногда мальчишки с кухни. Но не сегодня. Сегодня стража была предупреждена.

— Значит, кто-то прошел мимо предупреждения.

Иара взяла записку. Прочла. Лицо не изменилось. Только в самом уголке глаза мелькнуло напряжение.

— Вы узнаете почерк? — спросила я.

— Нет.

— Но смысл вам знаком.

Она молча сложила бумагу пополам.

— Часть смысла — да.

— Начинается.

— Не здесь.

— Нет. Здесь. Сейчас. Мне уже хватило «не здесь».

Она посмотрела на меня долго.

Потом спросила:

— Вы хотите правду как рывок или как лезвие?

— А это разные вещи?

— Очень.

— Тогда лезвием. Рывков с меня на сегодня хватит.

Она положила записку на стол.

— Первый человек, увидевший лицо Морвейна вне круга, без любви и без привязки, обычно не выживает разумом.

Я застыла.

Вот оно.

Холодный поцелуй севера.

Не про романтику. Не про желание.

Про то, что любовь здесь вообще фигурирует как вид магической защиты от безумия.

— Обычно? — спросила я.

— Иногда выживает телом.

— Очень ободряюще.

— Я не пытаюсь вас ободрить.

— Да, я заметила.

Я подошла ближе к столу.

— Кто был первым?

Иара молчала.

Долго.

Слишком долго.

— Северайн, — сказала она наконец. — Но не у Каэля. У его отца.

У меня потемнело в глазах не от страха — от ярости. От того, как эта история снова скручивалась в еще более грязный узел.

— То есть его тетка увидела лицо собственного брата? Или что вообще здесь происходит?

— Не родного брата. Двоюродного. Наследника рода. Она пыталась удержать его, когда он уже начал срываться. Тогда никто еще не понимал до конца, что именно означает смотреть на наследие без связи, без ритуала и без… чувства.

— И она выжила?

— На время.

— А потом столица.

— Да.

Я провела ладонью по лицу.

— Значит, записка намекает, что Каэль не все мне сказал.

— Каэль много чего вам не сказал, — устало ответила Иара. — Не потому, что хочет обмануть. Потому что сам до конца не отделяет, где в этой истории его вина, где наследство, а где то, что корона годами делала с его домом.

Я резко опустила руки.

— А вы отделяете?

— Лучше, чем он.

— Тогда объясните мне одну вещь. Если любовь — защита, если добровольное чувство ослабляет удар Предела, почему вы все так боитесь, когда между мной и ним возникает хоть что-то похожее на это?

На этот раз она ответила сразу.

— Потому что любовь не только защищает. Она привязывает.

— И?

— И если хранитель Предела умирает, все, кто был привязан к нему достаточно глубоко, могут пойти за ним.