Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 141 – Юлий Люцифер

Он говорил не про защиту.

Не про временную легенду.

Не про удобную политическую формулировку.

Он говорил про свое имя.

По-настоящему.

Так, как мужчина вроде него не говорит, если не готов потом нести это до конца.

— Вы сошли с ума, — сказала я глухо.

— Возможно.

— Нет, правда.

Я повернулась обратно.

— Арден, вы понимаете, что это не красивая фраза в плохую ночь? Это не “я никому тебя не отдам”. Это… это другое.

— Да.

— И вас это не пугает.

— Пугает.

— Тогда почему вы звучите так спокойно?!

Он шагнул ближе.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватило.

— Потому что я боюсь меньше, чем потерять право назвать тебя своей перед теми, кто уже готов назвать тебя как им выгодно.

Вот.

Вот за это его и невозможно было пережить без последствий.

За эту жуткую, почти невыносимую точность.

Он всегда говорил так, будто сначала вынимал из меня правду, а потом клал на место свою.

И от этого спорить становилось все труднее.

— Это не решение на скорую руку? — спросила я.

Он выдержал взгляд.

— Нет.

— Не потому, что дом давит?

— Нет.

— Не потому, что так проще защитить?

— Нет.

— Тогда почему?

Он смотрел слишком долго.

Слишком честно.

И я уже знала, что следующий ответ убьет мне остатки душевного покоя окончательно.

— Потому что другого имени рядом с собой для тебя я уже не принимаю всерьез.

Я медленно села в кресло.

Не театрально.

Потому что ноги вдруг стали не слишком надежными.

Он не подошел сразу.

Спасибо ему и за это.

Оставил мне несколько секунд побыть в одиночестве внутри собственного шока.

Хотя бы формально.

Я провела ладонями по лицу.

Потом подняла глаза.

— Знаете, что самое ужасное?

— Что?

— Какая-то часть меня совсем не хочет услышать, что вы передумаете утром.

Вот.

Сказано.

Не так страшно, как “люблю”.

По-своему, может быть, еще хуже.

Потому что это уже было про жизнь, а не только про сердце.

Он подошел теперь.

Медленно.

Опустился на корточки перед креслом.

И вот это движение — без власти, без возвышения — ударило по мне почти так же сильно, как его слова.

Потому что мужчина вроде него редко становится ниже, если не делает это по-настоящему.

— Я не передумаю утром, — сказал он тихо.

— Не обещайте того, что потом обернется катастрофой.

— Уже обернулось.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

Он поднял руку и коснулся моих пальцев.

Не сжал.

Просто накрыл.

— Я не говорю, что это будет легко.

— Вот это уже ближе к разуму.

— И не говорю, что это сейчас.

— Еще лучше.

— Но говорю, что если домы потребуют от меня определить тебя вслух, я не позволю им сделать это за меня.

Я смотрела на наши руки.

На его пальцы поверх моих.

На медальон у себя на груди, едва заметно поблескивающий в лампе.

И понимала: да, я ведь уже и так все знала.

По взглядам.

По поступкам.

По тому, как он встал между мной и Эсвальдом.

По тому, как ушел за мной в лес.

По тому, как возвращал меня не в замок даже — к себе.

Но знать без слов и услышать — две разные беды.

— Вы невыносимы, — сказала я тихо.

— Да.

— И очень опасны.

— Для кого?

— Для моей способности думать.

Уголок его рта дрогнул.

— Это уже не моя вина.

— Не льстите себе.

— Поздно.

— Господи, как же я вас ненавижу.

— Нет.

Я закрыла глаза.

Потому что если он сейчас снова скажет это так спокойно, я точно или ударю его, или поцелую.

Проблема была в том, что сама не знала, какой вариант вероятнее.