Книга Страшилище, страница 88 – Марьяна Брай

Вспомнила, что отец и сосед со слов подруги, вернувшись под утро от Савичева, были бодры и веселы, как никогда.

— Вот тебе и «философский камень», – пробормотала я себе под нос.

Отперла дверь, чтобы снова не вызвать у Марфы вопросов, и огляделась. Нужна была ёмкость, которую я могу носить при себе. Оставлять её в доме, закапывать или прятать было глупо. На этом все и погорали в фильмах, которые я смотрела в прошлой моей жизни. Хоть преступники, хоть сыщики ошибались всегда в одном – вели себя слишком беспечно.

Взгляд остановился на расшитом бисером ридикюле. Такой полагалось носить при себе. В них барышни носили платочек, иногда расческу и флакон с нюхательной солью, что было неудивительно: в жару корсет убивал дыхание.

Флакон! Вот что не вызовет вопросов. Я соскочила с кровати, будто мне тринадцать и вешу я каких-нибудь тридцать кило. Земное притяжение вдруг стало работать как-то иначе, или я превратилась в вёрткую спортивную девицу? Вот тебе и золотой клоп!

Вытряхнув в окно всё содержимое флакона, я сунула в него свою новую страшную тайну, положила в карман и прицепила на него английскую булавку, чтобы не потерять, упаси Боже.

Когда снизу донесся голос дяди, натянула улыбку и спустилась в столовую.

— Душечка моя, они просто не понимают истинной поэзии! – дядюшка взмахнул руками так, что чуть не опрокинул чашку с остывшим чаем. – Вот послушай:

О, дева прекрасная,

как василёк в поле,

твои очи блестят,

как… как… горошины, что ли?!

Разве это не гениально?

Я сдержала улыбку. Дядя продолжал декламировать, размахивая ладонями с кучей листов в них:

— Душа моя трепещет, как осиновый лист,

при виде твоей красоты…

Ах, если б ты знала, как я голосист!

Представляешь, этот напыщенный индюк-редактор сказал, что рифма «красоты-голосист» неуместна! Да что он понимает в современной поэзии! – дядюшка надул щёки, точь-в-точь как обиженный ребёнок. А вот эту строфу вообще назвал нелепой:

как муха в сметане барахтаюсь я

в любви к тебе,

драгоценная дева моя!

— он театрально прижал руку к сердцу.

Сохранять серьёзное выражение лица становилось всё труднее, но я справилась:

— Дядюшка, твои образы… очень своеобразны. Но, может, если мы найдём редактора с более тонким поэтическим чутьём, он поможет придать твоим стихам огранку, достойную их… эээ… оригинальности?

— Ты правда так думаешь? – его глаза загорелись надеждой. – Ведь я пишу от чистого сердца! Вот ещё одно, совсем свежее:

О, ты прекрасна, как редиска в огороде…

— Давай-ка сначала дадим объявление,– поспешно перебила я, пока не услышала продолжение про редиску. – Напишем: «Ищем редактора с чутким сердцем для работы над уникальным поэтическим сборником.».

Дядюшка просиял, мгновенно забыв о своём горе. Теперь главное – найти редактора с крепкими нервами и хорошим чувством юмора. В идеале – женщину. И очень неплохо, если я поговорю с ней первая.

Поэт убежал подавать объявление, даже забыв о завтраке. Я подумала о нём, о том, что я с ним сделала. Но пришла к мысли, что всё равно это лучше, чем было.

Елена накрыла стол, Марфа крутилась здесь же, выясняя, что с моей ногой. И я улыбнулась той самой странной улыбкой, чтобы она поняла, что сама себя вылечила.

Отстала моя советница, как обычно, тяжело вздохнув.

Я попросила присоединиться ко мне. И раз уж сегодня за завтраком меня некому развлечь, составить компанию. Она согласилась и принесла миску с кашей и чай.